Зимняя тема

Георгий Петрович Чистяков

Подписчики: 2
Георгий Петрович Чистяков > Статьи > Свет во тьме светит: Размышления о Евангелии от Иоанна. 2001.

Глава 6. У ОВЕЧЬИХ ВОРОТ. ИИСУС И РАССЛАБЛЕННЫЙ


Пятая глава Евангелия от Иоанна начинается с рассказа об исцелении расслабленного. Несчастный лежал у Овечьх ворот при купальне. Этот иерусалимский бассейн в одних рукописях Евангелия назван Битездой (по-славянски и по-русски Вифезда), в других — Бетсайдой, в третьих — иначе. Поэтому неясно, как в действительности называлось это место. В Синодальном переводе к слову «Вифезда» в сноске дано пояснение: «Дом милосердия», но тогда по-древнееврейски это должно звучать как Бетхесед. В других комментариях говорится, что, возможно, это место носило название Бетзафа — «дом купальни», поскольку можно предположить, что эта купальня имела крытые переходы вокруг бассейна и поэтому действительно выглядела как дом.

В этих переходах «лежало великое множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды» (Ин. 5:3). Далее идет вставка, которая отсутствует в древнейших манускриптах (таких, как Синайский кодекс), но есть в более поздних византийских рукописях (и оттуда попала в Синодальный перевод). Это очень существенный момент. Речь идет о четвертом стихе: «Ибо Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду; и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью». Как появилась эта вставка?

Мысль о том, что вошедший в купальню первым по возмущении воды выздоравливал, содержится далее в седьмом стихе, где больной говорит Иисусу: «…но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня». Информации же об Ангеле Господнем и о том, что первый, вошедший в возмущенную воду, выздоравливал, далее в Евангелии нет. Очевидно, что это — комментарий византийского переводчика, вставившего в VIII или IX в. текст, составляющий теперь 4-й стих, исходя из смысла того, о чем говорится ниже. На первый взгляд этот текст не искажает содержание евангельского рассказа, но несколько снижает степень его динамизма и экспрессивности. Однако на самом деле это не совсем так.

Скорее всего, эта купальня была местом отправления языческого культа. Именно в этом месте Иерусалима археологи обнаружили остатки святилища в честь бога-целителя Сараписа, бога позднеэллинистической синкретической религии. Культ Сараписа сложился в Египте и затем был перенесен в другие страны Ближнего Востока. Так он закрепился, в частности, и в Иерусалиме, где жили не только иудеи, но и язычники, и греки, и римляне, и выходцы из разных стран Востока. Все города Ближнего Востока во времена Иисуса уже были интернациональными — и Антиохия, и Александрия, и Пергам, и Иерусалим. И язычники, жившие в Иерусалиме, ходили, вероятно, к купальне, святилищу Сараписа. В таком случае понятно, почему у Вифезды было множество больных, ожидающих движения воды: потому что именно вокруг подобных святилищ богов-целителей образовывались своего рода приюты для больных и убогих, приходивших сюда со всего света.

Итак, пестрая, разноязыкая толпа стекалась в Иерусалим к Овечьим воротам, к купальне со святилищем Сараписа. И вот туда приходит Иисус. Очень важно представить себе эту картину. Иисус приходит туда, где собрались люди, говорящие на разных языках, страдающие разными болезнями, верящие каждый во что-то свое. Их объединяет только одно: каждый надеется уйти отсюда физически здоровым. Все остальное здесь никого не волнует. Интересно, что в подобных святилищах, если человек выздоравливал, он приносил вотивы — посвященные богам предметы: золотые изображения глаз, ушей, печени и т. д., если излечивались болезни этих органов.

Взор Иисуса падает на человека, который в ожидании выздоровления уже 38 лет живет где-то поблизости. 38 лет человеческой жизни — цифра, конечно, огромная, но здесь она имеет еще и символическое значение. Это почти 40 лет — срок блуждания иудеев по пустыне во времена Моисея. Нельзя упускать из виду, что эта цифра не просто обозначает конкретный срок. Для людей библейской культуры это почти фразеологизм. Это бесконечно долгое время, времени более долгого они просто не могут себе представить. Иисус подходит к расслабленному и спрашивает: «Хочешь ли быть здоров?» Именно «хочешь ли», или по-гречески «фелейс»! Он обращается к его желанию, к его воле. Иисус не исцеляет больного вопреки его желанию, Он зовет этого человека захотеть быть здоровым, не ждать милости от неведомого божества, но по-человечески захотеть, чтобы его жизнь изменилась. И расслабленный оказывается человеком достаточно активным.

В Евангелии от Иоанна Иисус обращается к этому расслабленному с теми же словами, с какими в синоптических Евангелиях Он обращается к расслабленному, которого принесли на носилках (Мф. 9; Мк. 2; Лк. 5). Но если тот больной был почти безучастен, то в четвертом Евангелии расслабленный восклицает: «Так, Господи». В этом «так», безусловно, отражено: «Я хочу».

Итак, два рассказа об исцелении расслабленных — у синоптиков и у Иоанна — очень похожи, но различаются деталями. В синоптических Евангелиях больной окружен заботящимися о нем людьми, которые его приносят, раскапывают крышу, чтобы опустить постель, на которой он лежит. В Евангелии от Иоанна расслабленный одинок, оставлен всеми. Ответив на вопрос Иисуса: «Так», он добавляет: «Но не имею человека, который опустил бы меня в купальню». Тем Человеком, Который протягивает ему руку помощи, оказывается Сам Иисус. При этом чудо исцеления происходит вовсе не на фоне того, что Ангел Господень возмущает воду, а на фоне языческого святилища. Христос стоит посередине этого святилища среди людей, с точки зрения ортодоксального иудея неполноценных, недостойных, и именно здесь Он вступает в разговор с несчастным.

Текст этот имеет, если можно так выразиться, скандальный оттенок. Сцена происходит в таком месте, куда благочестивому иудею и зайти-то нельзя, потому что не только ожидание чуда, а и само пребывание здесь рассматривалось как идолослужение, как грубое нарушение первой заповеди. Исцеление расслабленного происходит в субботу. Иисус не только исцеляет больного, но говорит ему: «Встань, возьми постель твою и ходи». Он как бы провоцирует нарушение заповеди о субботе, согласно которой в этот день ничего нельзя носить в руках. Иудеи относятся к исцеленному достаточно терпимо, им не нравится лишь, что он берет постель свою в день, когда это запрещено. (Поразительно, но запрет носить свою постель в субботу можно найти в Талмуде. Поэтому здесь наличествует как бы живая перекличка с религиозной традицией, известной нам по евангельским текстам.)

Исцеление расслабленного у купели — не единственный случай в Евангелиях, когда Иисус совершает чудо именно в субботу. Почему? Ответ на этот вопрос содержится в 17-м стихе: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю», — говорит иудеям Иисус. Иными словами, Бог продолжает творить мир ежедневно: дети рождаются, цветы распускаются, деревья продолжают свой рост и т. д. не только в обычные дни, но и в субботу тоже. В Синодальном переводе греческий глагол «пойейн» переведен как «делать». Однако нужно заметить, что в семантике этого греческого глагола присутствует нечто «мускульное», говорящее о труде, в отличие от довольно неопределенного по своему семантическому полю русского глагола «делать». Поэтому при сравнении греческого текста и русского перевода это отличие очень чувствуется. Иисус говорит собравшимся, что Отец Его ежедневно трудится, подобно рабочему, и Он, Иисус, — тоже.

Явленное чудо — это всегда знак того, что творческий акт продолжается, что Бог и сегодня остается Творцом, в отличие от представлений древних египтян, вавилонян, греков и других народов, в представлениях которых Бог, однажды сотворив мир, удалился на покой и уже не участвует в его жизни. В древних мифологиях бог-Демиург, бог-ремесленник, бог-творец пребывает в своих чертогах — например, Амон, Хнум или Птах у египтян. Миром же правят Зевс и другие древнегреческие боги.

В библейском миропонимании все обстоит иначе. Творение Бога не ограничено какими-то конкретными сроками, и чудеса, которые совершаются ныне, только напоминают о том, что творческий акт не закончен. В самом деле, он не может быть закончен, если совершается вне времени. Представление о том, что Земля сотворена раз и навсегда — проявление язычества. Такое отделение творения от всей остальной жизни вносит в картину мира нечто механическое, что в Евангелиях отсутствует.

В Евангелии от Иоанна есть еще одно место, где рассказано о чуде исцеления. Это исцеление слепорожденного в 9-й главе. Иисус говорит: «Доколе Я в мире, Я свет миру. Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и сказал ему: пойди, умойся…» Все толкователи Нового Завета обращают внимание на этот момент, когда Иисус, плюнув на землю, приложил ее к глазам слепого. С одной стороны, здесь присутствуют представления о лечебных свойствах слюны и земли. Но с другой, из праха земного творит Бог человека в книге Бытие: «И создал Бог человека из праха земного, и вдохнул в лице его дыхание жизни» (Быт. 1:7). Иисус, плюнув, дует на прах земной, и земля смешивается с Его дыханием, и как бы «не до конца» сотворенный человек обретает полноту: глаза его открываются. Между текстом о сотворении человека и рассказом об исцелении слепорожденного явно прослеживается параллель. И когда Иисус говорит: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю», становится ясно, что речь идет о продолжающемся творческом акте.

И тут начинается скандал. «И еще более искали Его убить Иудеи за то, что Он не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу» (Ин. 5:18).

А что, разве нельзя называть Бога Отцом?

Если мы возьмем книги пророков Исайи, Иеремии, Псалтирь, то увидим, что во множестве мест Ветхого Завета Бог назван Отцом. Например, «Отец Мой» — у Исайи и Иеремии. Казалось бы, первые слова молитвы «Отче наш…» взяты из Ветхого Завета. Аналогичную форму можно найти в иудейском молитвослове — Сидуре, где половина молитв начинается если не словами «Благословен Бог наш, Царь Вселенной…», то формулой «Отец наш». Значит, для того, кто был хоть сколько-то знаком даже не с Сидуром, а просто с Ветхим Заветом, эти слова не являлись чем-то абсурдным и не давали повода к возмущению. Значит, здесь дело в другом.

В разрешении этой загадки нам, вероятно, помогут Послание к Галатам и Евангелие от Матфея, в той их части, где говорится о молитве Иисуса в Гефсиманском саду и где употреблено арамейское «абба», т. е. не просто «Отец», а ласкательное слово из домашнего обихода, что-то вроде «папочки» или «тятеньки» (в русском языке отсутствуют слова, которые достаточно точно передали бы обращение Иисуса к Отцу). «Абба», — обращается Иисус к Богу в молитве, и, надо полагать, так Он называет Бога, разговаривая с иудеями. Греческому переводчику не хватило смелости передать обращение Иисуса так, как это звучит на арамейском языке: «Папочка Мой…» Вот почему иудеи пришли в ярость — они услышали, что Иисус обращается к Богу «панибратски». Вот в чем причина их гнева.

У Иисуса был предшественник, полулегендарный галилейский чудотворец по имени Ханан Ганехба. В талмудическом трактате Таанит сохранилось несколько рассказов об этом странном чудаке, по молитвам которого Бог совершал чудеса. В частности, есть такая история. Дети во время засухи просили Ханана помолиться, чтобы Бог послал дождь. Дети говорят, обращаясь к нему: «Папочка, папочка, пошли нам дождя». И тогда Ханан взмолился. «Пошли, — сказал он Богу, — на землю дождь, чтобы они поняли разницу между Папочкой, Который посылает дождь, и между папочкой, который не в силах этого сделать». Ситуация, несколько похожая на евангельскую. В центре ее достаточно оригинальный человек, простак из Галилеи, почти безграмотный, но которого Бог слышит в силу его чистоты. Но Ханан — фигура скорее легендарная, чем историческая.

Что же касается иерусалимской толпы, то она просто восприняла слова Иисуса как нечто недопустимое, вызывающее, фамильярное. В 18-м стихе пятой главы следовало бы перевести не «делая Себя равным Богу», а «говоря с Богом панибратски» (вызывающе, как с приятелем, как капризный ребенок с отцом и т. п.). Речь здесь идет не о равенстве Сына Отцу, а об особых, уникальных и неповторимых отношениях между Богом и человеком, понять смысл которых со стороны просто невозможно.

Один из французских писателей XX в. возмущался новыми переводами Библии и Литургии. Он говорил, что Библию, где к Богу обращаются на «Ты», нельзя читать, подобно тому, как нельзя посещать храм, где происходит то же самое. Дело в том, что в старой французской Библии — как в Ветхом, так и в Новом Завете — к Богу Отцу, к Иисусу и к Матери Божией всегда обращались только на «Вы». Поэтому сегодня читать библейские тексты в старых французских изданиях просто забавно. Достаточно попробовать, например, в стихе, звучащем по-славянски: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…», заменить «помилуй» на «помилуйте» и «Твоей» на «Вашей»… Такой текст не вызовет в нас ничего, кроме улыбки.

Встретив исцеленного в храме, Иисус говорит ему: «Не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (5:14). Похожие слова мы услышим вскоре еще раз. В 8-й главе Иисус скажет схваченной во время свидания с любовником женщине, которую к Нему привели: «И Я тебя не осуждаю, иди и впредь не греши» (8:11).

Эти слова — «не греши больше» — всеобъемлющая формула покаяния. Устами Иисуса Бог призывает грешника не возвращаться к греху. Об этом с грубоватой образностью сказано в Притчах Соломона: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» (Прит. 26:11). Потом этот стих повторит апостол Петр: «Не возвращайся к своему греху, как пес возвращается на свою блевотину» (2 Пет. 2:22). Вообще в книге Притчей Соломона мудрость достаточно архаична, мысль не одевается здесь в изящные одежды, все называется своими именами. И Петр, человек простой, с легкостью употребляет эти грубые афоризмы, которые ему по душе. Итак, не греши больше, не возвращайся к тому, от чего ушел. В этом призыве заключено нечто сердцевинное, связанное с покаянием вообще и с таинством покаяния в частности.

Говоря на тему «Не греши больше», можно провести еще одну параллель. В Евангелии от Матфея (глава 12) и в Евангелии от Луки (глава 11) рассказана притча. Когда нечистый дух выходит из человека, то «ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собой семь духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого». Значит, если раскаявшийся грешник возвращается к своему греху, он впадает в нечто худшее. Не греши, «чтобы не случилось с тобою чего хуже», — говорит Иисус в Евангелии от Иоанна. Из собственного опыта мы знаем: когда человек возвращается к своим слабостям, порокам и т. д., что называется, «на следующем витке», беда приобретает более страшные очертания, чем прежде. Если, например, в первый раз человек украл, обидел или убил кого-то по неведению и раскаялся в этом, а потом снова начал красть, обижать, убивать, — значит, он делает это уже вполне осознанно. И это гораздо страшнее.

…Отправив исцеленного, Иисус продолжает диалог с иудеями. «Не думайте, — говорит Он, — что Я буду обвинять вас пред Отцем: есть на вас обвинитель Моисей, на которого вы уповаете. Ибо если вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что Он писал обо Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?» (5:45-47).

Если мы внимательно прочитаем этот текст, то вспомним, что о том же самом говорится в 16-й главе Евангелия от Луки, в притче о богатом и Лазаре. Богатый после смерти, в аду, умоляет Авраама отправить Лазаря в дом отца, к братьям, чтобы Лазарь предупредил их, что они ведут дурную жизнь, и привел бы их к другой жизни. На эту просьбу Авраам отвечает: «У них есть Моисей и пророки, пусть слушают их». На это богатый говорит: «Если кто из мертвых придет к ним, покаются». Но Авраам возражает: «Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто из мертвых воскрес, не поверят».

В этой притче речь идет о том, что народу Израилеву следует слушаться Моисея. И это понятно, ведь Закон дан для того, чтобы его слушать и исполнять. Но в Евангелии от Иоанна, хотя речь идет вроде бы о том же самом, употреблен новый глагол, причем несколько раз: «Ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?»

С точки зрения ортодоксального иудея — надо верить Моисею или нет? Иудеи думают не о вере, а о том, чтобы выполнять то, что записано в Законе. А данный Богом Закон в общем такой же, как законы, которые пишутся людьми. Более того, у евреев нет другого закона, кроме того, что сформулирован в Пятикнижии. Имущественные отношения, уголовное право и т. д. определяются этим Законом. Так что для еврея проблемы — верить или не верить Моисею — не существует. Закон не для того написан, чтобы в него верить, его надо исполнять. В ортодоксальном иудаизме веры как бы и нет.

Значит, здесь, в Евангелии от Иоанна, речь о чем-то другом. Не о Законе, а именно о доверии. Если бы вы доверяли опыту Моисея — опыту прикосновения к Богу, то вы бы и Мне поверили, приняли бы Мой опыт прикосновения к Нему — вот о чем говорит Иисус иудеям. Это новый поворот в отношении к Пятикнижию, к Закону, к Священному Писанию.

Какая картина обычно витает перед нашим внутренним взором, когда мы слышим о Моисее? Вероятно, купина, которая горит и не сгорает. Мы думаем об опыте той личной встречи с Богом, которую пережил Моисей. Мы понимаем его трепет, когда он, сбросив с ног сандалии, остается босым, чтобы не навязывать Богу свой шаг, чтобы в молчании прислушаться к тому, что хочет сказать ему Бог. И сегодня на Востоке, заходя не только в мечеть, но и в православный храм, снимают обувь, чтобы не шуметь, не навязывать Богу вместе со своим шагом своих мыслей.

В Пятикнижии нам более всего дорог этот рассказ о купине, отражающий опыт прикосновения Моисея к Богу. А для еврея этот текст не играет большой роли. Закон — да. И не только Декалог, но и все остальные заповеди, а их 613, до средних веков не были четко кодифицированы. Позже, кодифицируя их, Маймонид приведет их в стройный вид, как бы по образцу римского права, описав все заповеди и все запреты, содержащиеся в Законе, и назовет словом Тарияг.

Итак, для иудейского сознания важно именно знать, что Бог от человека требует и что ему запрещает. А для христианского мироощущения важно прикосновение к Богу, личный контакт с Ним. И в тексте Евангелия от Луки, который звучит вполне традиционно, все, о чем говорит Авраам, вполне укладывается в ветхозаветное понимание Закона. Но здесь впервые становится ясно, что библейская религия из религии слушания и исполнения превращается в религию прикосновения к истинности Бога, к подлинности религиозного опыта. Становится ясно: здесь уже начинается христианство.

Хочется обратить внимание еще на один момент. После того как Иисус исцелил расслабленного и велел ему больше не грешить, Он говорит о смерти и о победе над смертью. Вероятно, здесь речь идет о том, что смерть физическая, которая отлучает человека от жизни — от солнца, от родных и т. д., — становится своего рода образом смерти духовной, смерти, которая отлучает человека от Бога, делает живого мертвым. Да, есть биологическая смерть, но есть смерть несравненно более страшная — когда человек, биологически оставаясь живым, умирает духовно. Когда он из-за своей злобности, жадности, завистливости, жестокости и т. д. оказывается оторванным от Бога.

Эта тема позже будет развиваться в посланиях апостола Павла, в частности в Послании к Колоссянам. Апостол говорит: «И вас, которые были мертвы во грехах… оживил… простив грехи» (2:13). Иными словами, состояние грешника, который отлучил, оторвал себя от Бога, который живет как бы без Бога, описывается через образ физической смерти. Этот образ становится своего рода иконой той психологической и духовной смерти, которую переживает человек, сам себя отлучивший от Бога и, следовательно, от истинной жизни.

Та же тема звучит в Послании к Ефессянам: «И вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего… Бог, богатый милостью… возлюбил… и нас, мертвых по преступлениям, оживотворил со Христом, — благодатию вы спасены, — и воскресил с Ним, и посадил на небесах во Христе Иисусе» (2:1, 4—7). Апостол говорит не только о победе над физической смертью, но о победе над смертью во грехе, в преступлениях, над смертью, которою люди заживо умирают. Именно к такой победе и зовёт Иисус.

Данте, когда он спускается в ад на страницах «Божественной комедии», с удивлением обнаруживает, что он отнюдь не единственный живой в царстве мертвых. Парадоксально, но там поэт встречает не только покойников. Спустившись в девятый круг, он обнаруживает здесь брата Альбериго, монаха из Фаэнцы, заколовшего во время пира своего ничего не подозревавшего родственника, а также генуэзца по имени Бранко д'Орья, который так же предательски убил своего тестя — оба они еще живы, в чем Данте абсолютно уверен. «Он ест, и пьет, и спит, и носит платья», — восклицает поэт, ибо не может поверить в то, что перед ним душа Бранко д'Орья. Тем не менее, это именно так. Шестым чувством поэт понимает, что душа человеческая может попасть «в место сие мучения» не только после смерти, но и пока человек жив.

Все мы знаем, как бесконечно тяжело терять близких, как остро не хватает нам их чисто физически. Но мы знаем также, что если человек умирает, успев достичь полноты своего духовного роста, то он как бы и не умирает, смерть как бы не поглощает его. Отчего мы чувствуем присутствие среди нас умерших святых? Оттого, что они умерли, успев возрасти в полноту своего духовного роста. Поэтому смерть не отлучила их от нас, не разорвала связь между ними и нами. Такая смерть — биологическая, но не духовная.

Иисус говорит о воскресении из мертвых как духовном процессе. Поэтому нельзя понимать воскресение так, как, например, понимал его русский философ Н.Ф. Федоров. Он считал, что воскреснут все, умершие со времен Адама, и эти сотни тысяч поколений переполнят Землю. Решая вопрос об их расселении, мыслитель предложил осваивать околоземное пространство. Его ученик К.Э. Циолковский, развивая эту мысль, предложил строить космические корабли, чтобы на них вывозить воскресших на другие планеты, к тому времени освоенные. К такой фантасмагорической картине приводит недуховное понимание воскресения.

Что касается личного воскресения во плоти, то человеку об этом знать не дано. Но мы знаем другое. Иисус говорит о воскресении заживо умершего — биологически живого, но духовно умершего человека. Он воскреснет к новой, обновленной жизни. И еще: умерший биологически, но сподобившийся жизни вечной в плане духовном и психологическом человек не умирает полностью. Он остается нашим современником. Такими современниками стали для нас преподобный Серафим Саровский, святой Франциск, Иоанн Златоуст и многие другие святые. Поразительно, как современны мысли Иоанна Златоуста, изложенные в IV в.! Между нами и святыми нет временной дистанции. Важно помнить об этом аспекте воскресения. Исцеленный Иисусом расслабленный получил не только физическое здоровье, как получали его те, что исцелялись в купели благодаря своей «физической» вере. Язычники ждали одного — возвращения физического здоровья, возвращения к физически полноценной жизни. Но Иисус, исцеляя расслабленного, говорит ему: «Не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» — Он призывает исцеленного к воскресению нравственному, духовному, Он, хотя и не прямо, говорит ему, что болезнь каким-то образом связана с грехом, что освобождение от болезни — это освобождение не просто от физического заболевания, но от греха, который с этой болезнью связан.

По опыту мы знаем, что многие больные люди бывают злобными, завистливыми, раздражительными, капризными. Такому человеку, может быть, гораздо важнее избавиться от этого состояния, чем от физического недуга. Потому что, освободившись от злобности и капризности, страхов, от своего эгоизма, больной обретает большее здоровье, большую полноценность.

В своей практике я многократно сталкивался с тяжело больными людьми, которые при этом были здоровы духовно. И это — большее чудо, нежели физическое выздоровление. Человек, не исцелившийся духовно, даже если он станет физически крепким, все равно останется злобным, завистливым, эгоистичным, мстительным, потому что полученного здоровья ему будет мало. Он все равно будет недоволен тем, что имеет. Да, я теперь хожу, скажет он, но ведь с палкой; вижу, но только в очках; говорю, но только шепотом.

Отец Сергий Булгаков после операции по поводу злокачественной опухоли мог говорить только шепотом. Он тоже мог бы раздражаться и отвернуться от Бога и своих близких. Но он считал великим чудом, что ему дано несколько лет, в течение которых он может говорить, хотя и шепотом. Отец Сергий Булгаков тоже значительно более наш современник, чем многие из тех, кто ушел два-три года назад, таких, которые подчас воспринимаются нами, как выходцы из далекого прошлого, случайно попавшие в XX в., — именно в силу того, что они не сподобились жизни вечной.

В рассказе о расслабленном речь идет не столько о возвращении физического здоровья, которого всегда мало, а о здоровье внутреннем. Если оно есть, то даже слабого физического здоровья человеку хватает, потому что такой человек будет жить, побеждая свои немощи и страхи.


Помощь   Правила   О сайте   Платные услуги   Реклама   Поиск
...