Зимняя тема

Георгий Петрович Чистяков

Подписчики: 2
Георгий Петрович Чистяков > Статьи > Господу помолимся. Размышления о церковной поэзии и молитве. 2001.

Латинские гимны


Два латинских слова “Ave, Maria” (“Радуйся, Мария”) знает каждый. И это не случайно. Латынь – это, конечно, язык римлян и их великих поэтов Горация и Овидия. Это язык средневековой науки, прежде всего философии и медицины, но, кроме всего прочего, это язык молитвы. Безусловно, с молитвой латынь связана прежде всего для Запада, где вплоть до XX в. в католических храмах служили почти исключительно по–латыни, но и для России, ибо каждый, кто любит музыку, знает такие слова, как “Miserere”, то есть “Господи, помилуй”, “Requiem aeternam” – “Вечный покой”, и другие. Без латыни почти невозможно представить себе Реквием Моцарта и многие произведения Баха.

Она слышится даже там, где нет пения, как, например, в первой прелюдии “Хорошо темперированного клавира” у Баха, которая написана на мелодию “Ave, Maria”. Столетиями звучала латынь под сводами Нотр–Дама в Париже, Реймского, Руанского, Миланского соборов, и поэтому теперь просто невозможно готическую архитектуру отделить от средневековой латыни и григорианского пения, не случайно же Гёте, перефразировав греческого поэта Симонида с Кеоса, сказал, что архитектура – “это застывшая музыка”.

Латынь средневековых гимнов по сравнению с языком Цицерона или Горация очень проста; это и понятно, так как для их авторов она все же была не совсем родным языком. Сочинять стихи на латыни для церковных поэтов иногда было трудно, на провансальском они писали с большей легкостью, но именно это придает латинским песнопениям особый колорит, ибо к каждому слову, включая междометия и союзы, их авторы подходят бережно, даже с трепетом, как подходят к святыне во время богослужения.

Огромное влияние на латинские гимны средневековья оказала Вульгата, то есть перевод Библии (как Ветхого, так и Нового Завета) на латинский язык, сделанный блаженным Иеронимом в конце IV в. н. э. Иероним работал в том самом Вифлееме, где родился младенец Иисус: вспомним гравюру Альбрехта Дюрера, на которой этот подвижник и ученый изображен за рабочим столом в своей келье, а на пороге перед ним лежит лев.

Иероним передавал в своем переводе текст еврейского оригинала, сравнивая его с греческим переводом Ветхого Завета (Септуагинтой), дословно, стараясь не нарушать порядка слов. Не менее точен и его перевод Нового Завета. Но при этой почти фантастической точности он сумел передать его поэтическую природу. Греческие переводчики в свое время сделать это не сумели, и это резко отличает Вульгату от Септуагинты. Иероним сравнивал библейские тексты со стихами греческих и римских поэтов, которых он знал прекрасно, но, разумеется, не считал возможным переводить Библию, укладывая ее в стихотворный размер. Для того, чтобы показать, сколь красиво звучат псалмы в оригинале, он пошел по другому пути – ввел в свой дословный, сделанный слегка ритмизированной прозой перевод большое число фонетических повторов (аллитераций, анафор и т. д.):



Хвалите Его, солнце и луна,

Хвалите Его, все звезды и свет, –



Говорится в псалме 148. Вот как переводит это место Иероним:



Laudate eum sol et luna,

Laudate eum omnes stellae et lumen.



Звук “l” присутствует почти в каждом слове, что делает стих удивительно легким, звучащим и звонким – звенящим как колокольчик. На трехкратном повторении слога “re” построено начало псалма 21; звучность повтора усиливается тем, что в каждом слове стиха присутствует гласный “e”, причем в длинных словах он повторяется по два раза:

Deus, Deus meus, respice in me

Quare me dereliquisti…



Боже, Боже мой, воззри на меня,

Почему Ты меня оставил…



Еще более показателен случай с пятидесятым, или Покаянным, псалмом, латинский текст которого построен на многократном повторении согласного “m”:



Miseree mei, Deus,

Secundum magnam misericordiam tuam

Et secundum

Multitudinem miserationum tuarum

Dele iniquitatem meam.



Помилуй меня, Боже,

По огромному Твоему милосердию

И по множеству милости Твоей безмерной

Изгладь мои беззакония.



В своем переводе Библии на латинский язык Иероним придал псалмам особую звонкость, которая станет отныне одной из главных черт латинской церковной поэзии. Эта звонкость, разумеется, пришла сюда из поэзии римской, ибо Иероним был большим ее знатоком и ценителем. Звонкость бросается в глаза у Вергилия и особенно у Альбия Тибулла – оба жили во времена Августа в I в. до н. э., но нигде она не поражает так сильно, как в стихах у гимнографов латинского средневековья.

В Новом Завете большое место занимает мистика света. “Свет во тьме светит”, – говорится в начале Евангелия от Иоанна. Сам Христос называется здесь “светом истинным, который просвещает всякого человека, грядущего в мир” или “светом дня мира”. Апостолы в своих посланиях тоже постоянно говорят о свете: Бог пребывает в свете неприступном (Павел) и призывает человека “из тьмы в чудный свой свет” (Петр), ибо Он сам “есть свет, и нет в Нем никакой тьмы” (Иоанн).

Что же касается Христа, то автору новозаветного Послания к евреям он представляется сиянием славы Бога Отца. Итак, если форма латинских гимнов высокого средневековья связана прежде всего с многочисленными звуковыми повторениями, то их содержание – с учением о свете, который “пришел в мир” и своим сиянием освещает сердца верующих. Такие слова, как “свет” (lux, lumen), “сияние” (splendor), “блеск” (fulgor) и т. п. встречаются в латинских средневековых гимнах едва ли не в каждой строке. Стихи того времени, когда первыми витражами украшались средневековые храмы, действительно излучают “сияние внутреннего света”, как говорил Фома Кемпийский.

Начиная с IX в. в латинской церковной поэзии появляется рифма; гимны без рифм теперь почти не сочиняются, а поэтому кажется, что стихи эти наполнены колокольным звоном:





Младенец ныне родился,

Иерусалим, возрадуйся…



Тексты этого времени, прежде всего написанные Бернардом Клервосским (1092 – 1153), отличает удивительная ясность, даже прозрачность (claritas или liquiditas); заключается она как в простоте языка и немногословии, так и в особенном свете и сиянии, действительно заставляющем вспомнить о готическом витраже, скажем, Шартрского собора или парижской Сент–Шапель:





Весть о пасхальной радости

Нам солнце шлет сиянием,

В лучах зари стоящего

Иисуса зрят апостолы.



На теле раны звездами

Сверкают; с удивлением

Об этом возвещают нам

Свидетели надежные. [6]



Свет вообще занимает очень важное место в готике. “В этом страстном трепете теней и света, которым сообщается ритм всему сооружению в целом и вызывается в нем жизнь, и состоит дух готического искуства”, — писал Огюст Роден в замечательной книге “Соборы Франции”. Многочисленные звуковые повторы и рифмы, наполняющие гимны средневековых латинских поэтов, делают их почти не переводимыми на другие языки.

Если в оригинале эти стихи сверкают, переливаются всеми цветами радуги и искрятся, то в переводе сразу обнажается предельная простота их содержания. Оказывается, в подавляющем большинстве случаев в этих гимнах нет ничего, кроме простейших молитвеенны формул, известных по древнейшим песнопениям, таким, как “Свете тихий” и “Тебя Боха славим”.

Это и понятно: слова в молитве играют, с точки зрения богослова, вспомогательную роль, они должны помочь молящемуся “войти в безмолвие”, но не более. Суть церковного гимна заключается в том, что он ориентирует на самоуглубление и подталкивает человека, его слушающего, повторяющего шепотом или поющего в храме во весь голос, “закрыв телесные очи, — как скажет потом Серафим Соровский, — погрузить ум внутрь сердца”.

В ХХ веке хорошо писал об этом известный французский писатель романист Франсуа Мориак (1885–1970), бывший глубоко верующим человеком и оставивший несколько книг о своей вере: “У молитвы есть свой собственный язык, который надо найти каждому из нас самостоятельно. При этом молитвы, предлагаемые церковью должны быть не более чем отправной точкой или взлетной полосой”

Для того, чтобы текст гимна выполнил роль “взлетной полосы”, он не должен быть сложным для восприятия, дабы не отвлечь внимания молящегося от молитвенной сосредоточенности, не подавить его личное “я”, ибо если оно не раскроется, молитвы не получится.

Простота и безыскусность отличают не только слово в молитве, но и музыку церковного гимна. В своем “Гении христианства” Франсуа Рене де Шатобриан (1768 – 1848), весьма серьёзно изучавший христианское искуство, писал: “Перголези явил в “Stabat Mater” все богатство своего дарования, но удалось ли ему превзойти безыскусное церковное пение…пожелав сделать всякий стон души не похожим на предыдущий он не учел одной из основ теории страстей. Разнообразие неизбежно рассеивает внимание и тем самым исключает печаль, а чувству необходима сосредоточенность”.





Пасхальная радость




В наши дни почти не осталось историков, считающих, что Иисус из Назарета не жил в Палестине и не проповедовал Свое учение в 20–е годы I в. н. э Современная наука (в отличие от того, что думали историки в XIX и в начале XX вв.) согласна с тем, что рассказ евангелистов основан на исторических фактах. И чем дальше она развивается, тем яснее становится, насколько точно изложили Марк, Матфеи, Лука и Иоанн описанные ими события. Иисус был распят и умер на кресте, что произошло, скорее всего, 7 апреля 30 г. и. э., накануне праздника Пасхи, как об этом рассказывает евангелист Иоанн (19: 14, 31).



Но есть вопрос, в отношении которого наука бессильна, — это вопрос о воскресении Христа из мёртвых. Наука бессильна как доказать, так и опровергнуть этот факт, а поэтому каждый человек волен понимать весть о том, что «Христос воскрес из мёртвых, смертию смерть поправ», по–своему. В этом и заключается основное содержание

(106)

веры каждого христианина.

"Верую во Иисуса Христа… страдающего, погребённого и воскресшего в третий день", — говорится в Символе веры. Размышляя об этом нельзя не вспомнить, что сам латинский глагол credere происходит от cor dare, то есть «отдавать сердце» или «принимать сердцем». Именно сердцем и только в тех случаях, когда рассудок, ум (ratio) оказывается бессильным.”



В последних главах каждого из четырёх Евангелий рассказывается о том, что учениками Иисуса после смерти их Учителя овладела глубокая печаль. Они было надеялись, что Иисус долженн принести избавление, ожиданием которого народ Израиля жил к тому времени уже более тысячи лет, а Он позорно погиб на Кресте. Женщины, побывавшие у гробницы на заре первого дня недели, рассказали, что она пуста, что они видели ангелов, возвестивших, что Иисус жив, но учеников эти рассказы сначала ни в чём не убедили.



В пустую гробницу вошёл ученик, о котором говорится, что его особенно любил Иисус (возможно, это был Иоанн Богослов), — «вошёл и уверовал». Приходят к вере и другие ученики, причем каждый идёт к ней своим собственным путем. В Евангелиях рассказывается, что ученикам является воскресший Христос, но и это, как сообщает Матфей, убеждает не всех: кое–кто

(107)

относится к этим явлениям с сомнением. Вера – это то, чему научить нельзя, человека приводит к ней только его личный мистический опыт…

Мало–помалу «скорбь обращается в радость». Само слово «радость» — одно из ключевых, постоянно повторяющихся в Евангелии. «Я возвещаю вам великую радость», — восклицает ангел в начале Евангелия от Луки, сообщая пастухам, что в Вифлееме родился Христос. О радости, которая бывает на небесах, когда грешник ощущает необходимость покаяться и стать другим, рассказывает ученикам сам Христос. В Прощальной беседе с апостолами не больше чем за час до того, как Он будет взят под стражу, утешая учеников, чувствующих, что приближается что-то страшное, Христос говорит: «Женщина, когда рождает, печаль имеет, ибо пришел час её; когда же родит дитя, уже не помнит скорби от радости, что родился человек в мир. И вы теперь печаль имеете, но Я снова вижу вас, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас» (Иоанн, 16:21—22).

«Радуйтесь», — говорит воскресший Христос жёнам–мироносицам, пришедшим к гробнице с благовониями, чтобы помазать ими тело Иисусово.

«Всегда радуйтесь», — наставляет своих собеседников апостол Павел. С радостью теснейшим образом связа-

(108)

на и главная из христианских добродетелей – любовь.

В греческом языке есть четыре слова, переводящиеся на русский как «любовь»:

эрос, филиа, сторгэ и агапэ.

Эрос — это та любовь, что приводит юношу и девушку в объятия друг друга, по словам древнегреческой поэтессы Сапфо (VI в. до н. э.), она «словно ветер с горы на дубы налетающий»,

филиа — любовь друзей, когда, как говорит Аристотель, «одна душа живет в двух телах».

Сторгэ — любовь родителей к детям, а агапэ — любовь христиан, причем не только друг к другу, а к каждому человеку вне зависимости от его религиозных убеждений. Об этой любви говорит Иисус ученикам в прощальной беседе: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга, как Я возлюбил вас, и вы да любите друг друга. По этому узнано все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Иоанн, 13:34–35).



Как понять, чем различаются между собой агапэ и филиа? Последняя основана на общих взглядах, интересах, пристрастиях, на общих воспоминаниях и т. д. В общем, это ясно. А агапэ? Это греческое слово ни в славянский, ни в русский языки не вошло, поэтому почувствовать, в какие тона оно окрашено, нам, думающим по–русски, невозможно. В английском и немецком это слово (love или Liebe) тоже слилось со сло-

(109)

вами, обозначавшими другие виды любви (эрос, сторге, агапэ).

На помощь приходит перевод Библии на латинский язык, сделанный в к. IV в. н. э. блаженным Иеронимом, о котором было рассказано выше. Иероним для передачи такого понятия как «агапэ» ввел в латинский язык слово «charitas» и стал писать через «ch». Раньше в написании через «с» оно содержало в себе корень прилагательного carus (дорогой, милый); теперь, благодаря новому написанию, в нем явственно слышалось греческое слово «хара» (радость), та самая радость, о которой так много говорится в Евангелии.

Итак, в новом слове слилось воедино значение двух корней, латинского и греческого. Таким образом, charitas, а следовательно, и агапэ — это радостное отношение к каждому как к милому и дорогому, тесно связанное с радостной вестью о том, что Христос воскрес из мёртвых. Нельзя в этой связи не вспомнить о русском подвижнике XIX в. преподобном Серафиме Саровском, который всякого приходящего к нему паломника любовно встречал словами «Христос воскресе, радость моя». Не знавший, разумеется, о филологических изысканиях блаженного Иеронима, он чистым сердцем своим понял, что такое агапэ, и передал это нам в прекрасной и до предела лаконичной формуле.

(110)

Преподобный Серафим Саровский понимал агапэ как активную, несущую людям добро силу. Как говорится в обращённом к этому святому акафисте, «ты предал себя на служение всем, приходящим к тебе, повеление Богоматери, исполняя, и был недоумевающим советник Благой, унывающим — утешитель, заблуждающихся — кроткое вразумление, болящих — врач и целитель».

Видели в агапэ радостное служение людям и другие святые. Хорошо сказано об этом в жизнеописании средневекового французского подвижника св. Одилона (умер в 1049 г.):

«Он был до того щедр по отношению к нищим, что ты бы увидел в нём не того, кто распределяет, а человека, который неумеренно расточает. От того, что он делал милостыню, он радовался больше, чем мог бы радоваться скряга от роста своего богатства. Что сказать ещё? Палка для слепых, хлеб для голодающих, надежда для несчастных, утешение для плачущих — вот кем был Одилон».

Радость от начала до конца освещает всё пасхальное богослужение. Мы плохо знаем, как праздновалась Пасха до начала VIII в., когда Иоанн Дамаскин составил тот Пасхальный канон, который и теперь поётся в пасхальную ночь в каждом православном храме. Не раньше этого времени появились и те латинские песнопения, которые сохранили католики римского обряда. А какие

111

тексты звучали во время пасхальной службы до этого времени?

Сравним песнопения из Цветной Триоди (так называется сборник богослужебных текстов, использующихся на Пасху православными) с текстами из средневековых Миссалов, по которым служили на Западе, и мы сразу увидим, что и здесь и там заметное место в богослужении занимает стих из псалма 117:



Сей день, который сотворил Господь,

Возрадуемся и возвеселимся в оный.



Именно этот стих и надо считать осколком той древнейшей пасхальной службы, которая до нас не дошла. В псалме 117 содержатся и другие замечательные стихи, в которых ещё апостол Пётр (I Петр, 2:7) увидел весть о воскресении:

Камень, который отвергли строители,

Он лёг во главу угла,

Это — от Господа,

Чудо это в очах наших.



Христос, отвергнутый, распятый и умерший, властно восстал из гроба и наполнил весь мир радостью или «радование миру даровал», как говорит Иоанн Дамаскин. О том, что этот псалом звучал во время пасхального богослужения, говорит и то, что и теперь его начало читается в прокимне

112

(так называются два стиха из псалмов, которые звучат перед чтением Апостола во время литургии):

Славьте Господа, ибо Он благ,

Ибо во век милость Его.

В настоящее время православными в Пасхальную ночь читается начало Евангелия от Иоанна («В начале было Слоио»), а католиками его рассказ о воскресении (Иоанн, 20:1–9), однако в древнейше времена с пасхальной литургией было связано другое евангельское чтение — слова Иисуса о добром Пастыре:

«Я — Пастырь добрый. Пастырь добрый душу свою полагает овец… Я душу Мою полагаю за овец, никто не брал её от Меня, но Я полагаю её Сам. Власть имею положить её и власть имею снова принять её» (Иоанн, 10:11–18).

Здесь говорится о том, что Иисус сознательно идет на смерть ради своих овец.



Как воскликнет потом апостол Павел «Христос был предан за грехи наши и воскрес для оправдания нашего» (К Римлянам, 4: 25). Добрый Пастырь знает своих овец но имени и поэтому зовёт к Себе не всех вместе, а каждого в отдельности. Ведь вера заключается не в том, что человек следует обычаям, установлениям и традициям или соблюдает те или иные обряды. Она живёт в его сердце, в самой его глубине.

113

Как добрый пастух всегда находится при овцах в отличие от наёмника, который «видит, как волк приходит, и оставляет овец, и бежит», так и воскресший Христос невидимо пребывает среди людей «во все дни до скончания века». Почувствовать это даёт возможность пасхальное богослужение. К образу Христа как доброго Пастыря прибегает и святой Григорий Назианзин, известный богослов, церковный поэт и проповедник, бывший в конце IV в. епископом в Константинополе и называющийся обычно вселенским учителем и святителем (то есть епископом), в своей пасхальной проповеди.

«Он нашёл тебя, — говорит Назианзин, обращаясь к своему слушателю, — заблудившегося и поднял на те самые плечи, на которых нёс Свой Крест, чтобы вернуть тебя к горней жизни».



Христиане первых веков вообще любили изображать Христа в виде Доброго Пастыря либо держащим на плечах обретенную овцу, либо сидящим на камне в окружении своих овец, как на известнейшей мозаике из Равенны, хорошую копию которой можно увидеть в Музее изобразительных искусств в Москве.

В Национальной библиотеке в Париже хранится рукопись с латинским пасхальным гимном, которрый считается одним из самых древних дошедших до нас песнопений в день Пасхи. Начинается он с цитаты из

114

псалма 117 ("Сей день…") и воспевает воскресшего Христа как Доброго Пастыря:

Ныне день, когда Христос наш

Драгоценный

Искупил своею кровью

Грех вселенной,

И овцу, что заблудилась,

Пастырь добрый

Возвратил в её овчарню,

В дом Отцовский,

И восстал из гроба властно

Пастырь добрый.



В день субботний встал из гроба

До рассвета

И явил себя Марии

Магдалине;

Вот бегут ученики и

Сообщают,

Что Господь восстал из гроба,

Как предрёк Он.



Говорит Господь: Мария,

Дай быстрее

Знать Петру с учениками,

Что Господь их

Ныне встал из гроба, смерти

Победитель.



Будет ждать всех вас Он вместе

В Галилее,

Там увидите Его вы,

Как предрёк Он.

115

А была это Мария

Магдалина,

Из которой выгнал сразу

Он семь бесов,

Та, которая, понявши,

Что грешила,

Пав к ногам Христа Иисуса,

Зарыдала

И прощения просила

Прегрешений.



Смерть грехом пришла на землю

Совершённым

Из-за заповеди первым

Человеком;

От него и до Иисуса

Пребывала.

Через крест весь мир для жизни

Возродил Он

И восстал из гроба властно

Пастырь добрый.



Если о гимнах Амвросия Медиоланского мы говорим, что язык их прост, то здесь придётся сказать, что он прост до невероятного, прост даже для школяра, начавшего учить латынь месяц или 2 тому назад. Удивительно то, что простота не делает текст примитивным. Смысл его понятен и тем, кто латынь понимал с большим трудом и поэтому не мог разобраться в содержании Евангелия, прочитанного во вре-

(116)

мя мессы, а таких людей в VII-VIII вв. было немало. Гимн «Ныне день» — это своего рода перевод евангельского чтения на язык, понятный каждому.



В начале VIII в. Иоанн Дамаскин (умер ок. 749 г.) составляет на греческом языке новый пасхальный канон, который полностью вытесняет певшиеся ранее песнопения. Но откуда брал Дамаскин темы, слова и образы для своего канона? Из гимнов, молитв и проповедей, составленных его предшественниками. Одним из его источников была проповедь, некогда сказанная на Пасху Григорием Назианзином (IV в.).



Святой Григорий Богослов был настоящим поэтом, причем оставался он им не только в стихах, но и в своих проповедях, и в богословских трактатах. Его прозаические тексты Дамаскин лишь слегка изменяет, укладывает в размер, который уже угадывается в ритмизованной прозе Назианзина, и они превращаются в стихи. Свою проповедь Григорий начинает такими словами:

«На страже моей стану, говорит чудный Аввакум. — Стану с ним и я… стоял я и смотрел: и вот муж… и образ его как образ Ангела, и одежда его как блистание мимо летящей молнии. Он воздал руку к востоку и воскликнул громким голосом:…ныне спасение миру! Христос из мертвых, восстаньте с ним и вы».



А вот что получается у Дамаскина:

(117)



На божественной страже

Богоглаголивый Аввакум

Да станет с нами и покажет

Светоносного Ангела,

Ясно глаголющего:

Ныне спасение миру,

Ибо воскресе Христос,

Ибо всесилен.



Далее Назианзин восклицает: «Пасха, Господня Пасха… она у нас праздников праздник и торжество торжеств». Из этого восклицания у Дамаскина рождаются две песни, первая и восьмая. Начинает канон он словами:



Воскресения день,

Просветимся, о люди, Пасха,

Господня Пасха,

Ибо от смерти к жизни

И от земли к небесам

Христос Бог нас привёл

Песнь победную поющих.



Итак, выражение «Пасха, Господня Пасха» взято у Назианзина, а «от смерти к жизни» из Нового Завета, точнее, из 1–го посл. Иоанна Богослов (3:14), наконец, общая тема песни – из библейской книги «Исход», как это бывает в I песне всякого канона. В целом песнь звучит как эпиникий (именно это слово стоит в грече –

(118)

ском оригинале); так в древности назывались песни в честь победителя.

Известнее всего эпиникии Пиндара (522 — 446 до н. э.), мастерству которого, без сомнения, подражает Дамаскин, создавая свои песнопения для большого хора. Но сегодня в качестве победителя прославляется не герой оды Пиндара, а Христос, одержавший победу над смертью. Говоря о том, что Христос «привел», то есть перевел, человечество от земли к небесам, Дамаскин напоминает слушателю, что Моисей перевел народ израильский через Красное море.

Так византийский гимнограф соединяет почерпнутое из Ветхого Завета содержание с формой, взятой из древнегреческой поэзии, и в то же время ставит в свой хор Григория Богослова рядом с евангелистом Иоанном. Они, невидимые для глаза не очень искушенного слушателя, стоят рядом с видимыми певчими, и таким образом вся церковь, как земная, так и небесная, воспевает Христово воскресение.

Но вернемся к цитате из Григория Назианзина. Слова «праздников праздник и торжество торжеств» у Дамаскина находят себе место в заключительной части канона, эта формула вкладывается в песнь трех отроков из Книги пророка Даниила. И все же Центральное место в каноне у Дамаскиина занимают жёны–мироносицы.

(119)

Напоминающие о мироносицах строфы разбросаны по всему канону. И это не случайно, ведь крестный ход, с которым обходят верующие вокруг храма во тьме пасхальной ночи, должен напомнить как том, как шли к гробнице Иисуса эти женщины. Они не знали и даже мечтать не могли о том, что их любимый Учитель воскрес из мёртвых, а шли к Его гробнице, горько плача, для того чтобы закончить незавершённое в спешке, ибо уже наступала суббота (день полного покоя), погребение: вот почему они несли с собой благовония:



Зачем миро со слезами рыдания

Вы смешиваете, о ученицы, —

Блистающий у гроба ангел

Так спрашивал у мироносиц.

Загляните во гроб и уразумейте,

Что Спаситель воскрес из гроба –



так поётся об этом во время воскресной утрени. Женщины всегда эмоциональнее мужчин, и тут сердцем они сразу прянимают весть, которую умом понять нельзя: Христос воскрес. Пройдут века, и Блез Паскаль скажет"У сердца есть свои резоны, которых не знает разум». В сердце, а не в yме рождается всякая молитва, но в молитвах пасхальных это проявляется особенно ярко. Дамаскиновский канон весь пронизан пасхальной радостью.

(120)



Воскресшего увидев Сына Твоего и Бога,

радуйся с ангелами, Богоблагодатная, чистая.

Та, которая «радуйся» первой,

Как всеобщей радости виновница

Услышала, Богоматерь Всенепорочная.



И далее:



Ангел возгласил Благодатной:

Чистая Дева, радуйся.

И я повторяю: радуйся

Ибо воскрес Твой Сын

В третий день от гроба,

Воскресивши мертвых,

Люди, веселитесь.

Пасха, радостию друг друга

Обнимем, о Пасха.



Но пасхальная радость — это радость особая. Вот как пишет об этом современный французский богослов Ален Килиси:"Пасхальная радость не громогласна, это радость, идущая изнутри. Бесполезно хлопать в ладоши и кричать «ура», чтоб рассказать о том, как она нас наполняет, ибо ту глубокую радость, которая дается нам в пасхальные дни, даётся в глубины нашего сердца, этим не передашь. Посмотрите на Марию Магдалину. В то утро она была поружена в скорбь. Она пришла, чтоб бодртвовать над умершим и плакать, она всё время повторяет и людям и ангелам одну и

(121)

ту же фразу: «Взяли Господа моего, и не знаю, где положили его».



В этой фразе выражается скорбный опыт верующего человека во всей его полноте — жизнь без Бога невыносима. Когда же сам Иисус приходит, чтобы утешить ее, но не открывается, как это всегда бывает во время явлений, она его не узнает. Она не узнает его, пока Иисус не окликает ее по имени. И сразу сердце ее как волна наполняют радость, счастье и мир.



Она хочет Его обнять, но Господь не позволяет ей сделать этого. Она должна будет довольствоваться тем, что его видела, слышала, прикоснулась к нему, но на мгновение. Она сохранит только ту радость, которая теперь внутри ее сердца, хотя, конечно, эта радость, наполняющая и освещающая ее изнутри, огромна. Но передать ее трудно. Как рассказать об этом, Мария не знает: «Я видела Господа, и Он сказал мне это». Таков и наш собственный опыт. Наша радость огромна, наше сердце потрясено, но что сказать тому, кого не было там, когда Он явился, чтобы тот понял это?»



Ален Килиси до предела откровенно рассказывает о тех трудностях, с которыми сталкивается каждый по–настоящему верующий человек: «Я верю, но как рассказать об этом?» Трудности эти объясняются самим феноменом веры, ибо она представляет собою чувство, живущее в глубине серд-

(122)

ца и не контролируемое рассудком, поэтому в словах пасхальных песнопений даётся лишь общий абрис той радости, которую переживает христианин, который, как некогда сказал Н. Гумилёв,"любит мир и верит в Бога".

Пасхальные песнопения, составленнные латинскими гимнографами, много более лаконичны, чем дамаскиновский канон. Зато другой латинский текст, секвенция"Жертве пасхальной…", пережил все литургические реформы и по–прежнему звучит во–время пасхальной мессы перед Евангелием:



Жертве пасхальной

Да принесут христиане гимн похвальный.

Агнец овец искупил,

Христос невинный к Отцу грешников препроводил.



Следующая строфа этой секвенции воспроизводит своим звучанием звон пасхальных колоколов:

Mors et vita du-ello conflixere mira-ndo d-us

Vitae mort-u–us regnat viv-us

Что значит:

Непостижимо, но жизнь со смертью вступила в бой,

Жизни вождь, умерши, царствует живой.

(123)

Автор как бы показывает, что не словами, а колокольным звоном передаётся весть о воскресении, что слова бессильны.



Язык не в силах рассказать,

Не в силах буква передать,

Что значит Господа принять

И с Иисусом пребывать –

так писал об этом в ХII в. Бернард Клервосский.

Другая пасхальная песнь «О, дочери и сыновья…» составлена почти исключително из евангельских текстов, к которым автором добавлены лишь отдельные слова: приходится только удивляться тому как удалось ему уложить эти строки в размер и зарифмовать. В центре этого написанного терцинами гимна рассказ о явлении Христа апостолу Фоме Близнецу (по гречески Дидиму):



Когда Дидим услышал весть

Признать, что Иисус воскрес

Он отказался наотрез.



Вот раны на руках, гляди,

И на ногах, и на груди,

Фома, и веру обрети.



Теперь Фома увидеть смог

Его ладони, руки, бок

И произносит: Ты – мой Бог.

(124)

Блажен, о тот, кто не видал,

Но сердцем веру воспринял,

Он жизнь вечную стяжал.



Речь идёт всё о том же. Вера не основывается ни на политических, ни на философских или иных убеждениях, она живет в глубине человеческого сердца и освещает его изнутри.

Полутьма, в которую уже погрузился храм (напомню, что гимн этот пели вечером!) заставляет вспомнить о полумраке той горницы, где «вечером, в день тот, в первый день недели, когда из страха перед иудеями двери были затворены там, где были ученики, пришёл Иисус и стал посередине и говорит им: мир вам!» (Иоанн: 20, 19).

Звуки гимна затихают и молящийся, опустив голову на пюпитр, в глубокой тишине замолчавшего храма почти видит воскресшего Иисуса и почти слышит Его слова «мир вам». Это и есть пасхальная радость.


Помощь   Правила   О сайте   Платные услуги   Реклама   Поиск
...