Зимняя тема

Георгий Петрович Чистяков

Подписчики: 2
Георгий Петрович Чистяков > Статьи > На путях к Богу Живому. 1999.

Дверь к вергилию


К 15–летию со дня кончины Сергея Ошерова



Перевод «Энеиды» Вергилия, сделанный Сергеем Ошеровым (14.02.1931 — 28.04.1983), Михаил Гаспаров назвал «первой дверью к Вергилию, открывшейся для простого читателя стихов, не педанта и эстета». А ведь до Ошерова было сделано как минимум три полных перевода «Энеиды», не считая переводов отдельных её книг. И не случайными поденщиками, а настоящими поэтами — Афанасием Фетом, которому помогал в работе над текстом Владимир Соловьев, и Валерием Брюсовым, незаконченный труд которого довел до конца о. Сергий Соловьев, племянник философа. Казалось бы, после таких мастеров юноше, не закончившему университет, здесь делать нечего. Тем не менее, Ошеров взялся за эту работу, когда ему ещё не исполнилось двадцати, и затем не расставался с Вергилием в течение пятнадцати лет. Когда перевод «Энеиды» был завершён, в издательстве собрали специальное совещание, чтобы обсудить, целесообразно ли печатать работу столь молодого человека, но всё-таки решили печатать, ибо перевод говорил сам за себя.



Вергилия переводить на русский язык трудно. На латыни он звучит так, что ни с каким другим римским поэтом



56





(например, с Овидием или Тибуллом) его не спутаешь. Достаточно прочитать пять–шесть строк, чтобы понять: это «Энеида». Другое дело — перевод на русский язык. Вергилий, поскольку он воспевает «брани и мужа», то есть рассказывает о Троянской войне и странствиях Энея, причем использует для этого гекзаметр, известный читателю прежде всего по «Илиаде» и «Одиссее», сразу становится похож на Гомера.



В греческом тексте гомеровских поэм очень хорошо слышен отзвук глухого шума Эгейского моря и отголосок заунывной песни рапсода, который во время привала, сидя у костра, перебирает струны своей лиры или форминги и отвлекает своим пением усталых воинов от мрачных мыслей.



В «Энеиде», несмотря на то, что по содержанию она, казалось бы, почти не отличается от «Одиссеи», перед читателем открывается совсем другой мир. Это текст, над которым поэт работал упорно, сначала излагая его почти прозой, чтобы затем годами отшлифовывать стих за стихом. Сам Вергилий сравнивал себя с медведицей, которая рожает медвежат маленькими и уродливыми, а потом в берлоге месяцами вылизывает их, не жалея сил. Передать все это в переводе почти невозможно.



Фет перевел «Энеиду» практически дословно, чрезвычайно близко к оригиналу, — текст результате получился невероятно тяжеловесным и поэтому по духу очень далеким от оригинала, хотя и точно передающим как содержание, так и фигуры речи порядок слов и т. д.



Брюсов, считавший свой перевод Вергилия чуть ли не главным делом жизни, превратил текст в своего рода кроссворд, который надо не читать, а разгадывать. Он поставил перед собой задачу передать текст не только дословно, но с сохранением всех особенностей его формы -той звукозаписи, которая делает поэму Вергилия уникальной и почти непереводимой на другие языки. Читая



57



брюсовскую «Энеиду», в русском тексте узнаешь звучание латинских слов и музыку слова, основанную на многократном повторении одних и тех же согласных, особенно в начале слов, гласных или целых слогов. Однако по–русски это не украшает текст, а, наоборот, делает его тяжеловесным и уродливым. От «Энеиды» Брюсова остается впечатление какой-то громады и бесконечной корявости.



Сергей Ошеров, в отличие от своих предшественников, переводит Вергилия на прекрасный, правильный, можно даже сказать безупречный русский язык. Его перевод не так близок к оригиналу, как у Фета или Брюсова, он точен, но не дословен. Ошеров не воспроизводит, во всяком случае, на первый взгляд, музыки латинского текста, но и не уродует русской фразы, что постоянно делает Брюсов в силу своего фанатического стремления к точности. Вергилий был блестящим стилистом — в любом дословном переводе этот блеск непременно теряется, а в переводе Ошерова он сохранен. Переводчик сумел воспроизвести средствами русского языка отшлифованность текста; не случайно же он работал над «Энеидой» пятнадцать лет — Вергилий писал ее одиннадцать. Так Ошеров сумел показать, насколько Вергилий непохож на Гомера.





Вергилий с Клио и Мельпоменой



Теряется ли при этом музыка стиха? Об этом, казалось бы, свидетельствует начало второй книги, где в переводе знаменитой строки «Infandum, regina, jubes renovare dolorem"(у Ошерова — "Боль несказанную вновь испытать велишь мне, царица") нет ни одного звукового повтора. Однако буквально через несколько строк ситуация резко изменяется и не менее известные слова"suadentque cadentia sidera somnos"передается блестящим"звезды ко сну зовут, склоняясь к закату". Не менее бурно воспроизводится многократное повторение рокочущего"р"в описании бури в первой книге: «Ураганом ревущая буря / Яростно рвет паруса». В переводе это «р» возникает даже чаще, чем



58





в оригинале. Далее, в рассказе о Троянском коне и Лакоонте, Вергилий, описывая, как загудело полое брюхо коня, когда Лакоонт метнул в него копье, несколько раз повторяет гласный «у» и тем самым переносит читателя на место действия. В переводе Ошерова — «Гулом отдался удар, загудели полости глухо». И опять «у» здесь звучит чаще, чем у Вергилия. Переводчик, скорее всего, делает это сознательно — знаменитые аллитерации «Энеиды» он передает далеко не всех случаях, но там, где это ему кажется необходимым, и, главное, так, чтобы они зазвучали по–русски.



Он не менее Брюсова озабочен тем, чтобы воспроизвести в своем труде звукопись оригинала, однако, в отличие от своего знаменитого предшественника, который стремился сохранить в русском тексте музыку латинского стиха, Ошеров выбирает другую дорогу: он воспроизводит ее средствами русской поэзии.



Сергей Ошеров все время помнит, что каждая строка у Вергилия по–латыни звучит великолепно, и поэтому он стремится не к тому, чтобы передать ее, как можно точнее дублируя латинский текст, но к безупречному ее звучанию по–русски. Брюсовский текст воспринимается как поэтический эксперимент, но не более, перевод Ошерова -как высокая поэзия.



«Энеида» в переводе Ошерова вышла 27 лет тому назад, в 1971 году, и была каким-то странным образом не замечена ни читателями, ни рецензентами. Многие, в том числе и весьма образованные люди, не знают о ней до сих пор. Отчасти это объясняется тем, что престижную «Библиотеку всемирной литературы», ставшую на рубеже шестидесятых и семидесятых годов для советского человека одним из признаков благосостояния, не продавали отдельными томами, и поэтому Вергилий попал не к тем, кого интересовала античная поэзия, а к подписчикам БВЛ. Другая причина незамеченности нового перевода



59





«Энеиды», без сомнения, связана с тем, что Ошеров, следуя советам Эпикура, жил незаметно. Он почти не появлялся на людях, крайне редко выступал с докладами, не читал лекций в университете и, как правило, не печатал статей в «Вестнике древней истории», из которого специалисты по классической философии и античной истории узнавали о работах друг друга. Ошеров просто работал в полной тишине, с каким-то особенным целомудрием вслушиваясь в звучание латинских гекзаметров.



«Тишина библиотек, и Малый зал, и белый храм Успенья», — напишет потом Ошеров в сонете, который уже после смерти мужа обнаружит в папке с незаконченным переводом Демосфена его жена. Это точная картина мира, в котором жил один из самых замечательных поэтов–переводчиков нашего времени. Конечно, московские библиотеки, разумеется, Малый зал Консерватории, где бывать гораздо проще и радостнее, чем в парадном Большом зале, Малый зал с теми студенческими концертами, где исполнитель (не во фраке и не в вечернем платье) раскрывается и действительно живет исполняемой музыкой, и, наконец, храм Успения на Городке близ Звенигорода, в котором Ошеров, иудей, увидел место присутствия Божьего…



Однако не следует думать, что Ошеров был занят только «Энеидой» — все эти пятнадцать лет он работал редактором в издательстве «Художественная литература», сверяя с оригиналами бесчисленные переводы греческих, латинских, немецких, итальянских и других авторов, делавшиеся его коллегами, и получая за это, как всякий издательский работник, жалкие копейки. Переводил он и сам: с латыни — Сенеку, с греческого — Кссенофонта, с немецкого — Гете («Римские элегии» у Ошерова просто великолепны!) и Мерике, с итальянского — Петрарку и Алессандро Мандзони. О теории художественного перевода, в те годы очень модной, он старался вообще не задумываться и сам говорил,



60



что научился переводить, «сверяя строку за строкой переводы таких мастеров, как С. Шервинский, А. Тарковский, В. Левик, Л. Гинзбург, Ар. Эфрон».



В искусстве старших, в ремесле коллег

Я постигал нелегкое уменье,

Не искажая древние творенья,

Переводить их в наш нелегкий век,



скажет он об этом в стихах. А век действительно был нелегким. Ученым, в особенности гуманитариям, приходилось много врать, одни делали это с восторгом и в упоении, другие — с отвращением, но врали все, включая самых маститых ученых.





Среди гуманитариев и в кругу литераторов могли не врать только переводчики, среди них и Сергей Ошеров. Тончайший, честнейший, блестящий и незамеченный. Со дня его смерти прошло 15 лет, многие из тех, кто сегодня уже не молод, его ни разу не видели и знают только по текстам, которые, особенно «Энеиду», переиздавать необходимо.



Ошеров считал, что «Энеида» стала творческой неудачей Вергилия: поэту было заказано Августом обоготворить в своей поэме государство и правителя; лирик по темпераметру, «в начале своего поэтического пути именно как лирик утверждавший ценность индивидуальности», Вергилий понимает, что не справляется с поставленной задачей, перед смертью пытается сжечь «Энеиду» и просит друзей никогда не выпускать ее в свет — и не подозревает даже, что создал действительно великое и вечно живущее произведение. Почему великое? Вот как отвечает на этот вопрос С. Ошеров: «В «Энеиде» поэт выступает как религиозный мыслитель. А там, где религиозная философия сталкивается с мессианистическими притязаниями политической власти, там неизбежно встает для нее «проблема Великого Инквизитора».



Неспособность политического мессианизма, обоготворяющего государство и правителя, решить проблемы личности и свободы, констатировалась многократно, и не только Достоевским. Итак, для Ошерова Вергилий — не только мастер слова и блестящий поэт, но и религиозный мыслитель. Переводчик, в отличие от Брюсова, увидел в «Энеиде» не только её блестящую, действительно уникальную и поражающего всякого читателя форму, но и боль, и нравственные мучения поэта. Того поэта, которого в Средние века не случайно, наверно, относили к числу пророков и даже изобразили среди древних праведников на одной из стен Благовещенского собора в Кремле (справа).


Помощь   Правила   О сайте   Платные услуги   Реклама   Поиск
...