Зимняя тема

Георгий Петрович Чистяков

Подписчики: 2
Георгий Петрович Чистяков > Статьи > Над строками Нового Завета. 1999.

Обстановка, в которой проповедовал Иисус


В начале 3-й главы Евангелия от Луки есть такие строки: «В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четвертовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилинее, при первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол Божий…» (Лк 3:1-2).

Здесь подробно охарактеризована историческая ситуация того года, когда начинает свою проповедь Иоанн Креститель, а затем и Господь. Мы узнаём, кто тогда был императором в Риме, какие тетрархи (четвертовластники) были поставлены в той или иной области; названы первосвященники — современники Иисуса. И это не случайно — чтобы понять евангельское слово, Весть, которую несёт нам Господь, надо хорошо представлять себе, кто же были Его современники, те «совопросники века сего», о которых говорит апостол Павел (1 Кор 1:20). Из Священного Писания мы знаем книжников и законников, иродиан, фарисеев и саддукеев. Кто эти люди, которые проповедуют в одно время с Христом в Палестине, слушают Его, ученики которых приходят к Нему задать вопросы? Что это было за общество, в которое пришёл Христос?

Как свидетельствует сопоставление монет с изображением кесаря Тиверия, надписями Ирода и др., Спаситель родился не в тот год, с которого начала отсчёт новая эра, а на четыре года раньше. Следовательно, Он был распят в 30-м году. Французский библеист и кумрановед аббат Ж. Карминьяк, проанализировав множество источников, установил, что Христос умер на Кресте 7 апреля 30-го года.

В то время большинство священников Иерусалимского храма были саддукеями. Они представляли собой, говоря современным языком, религиозный истэблишмент эпохи. Это люди, которые во всём стараются подражать грекам. Они даже меняют свои иудейские имена на греческие. Например, Ешуа становится Ясоном, Гиршом — Геродом и т. д. Саддукеи, безусловно, почитают Священное Писание, но для них и Библия, и Бог, о Котором она говорит, и та религия, которая с этим Богом связана, — это не более чем символ национальной идентичности. Подобно тому, как греки и римляне той эпохи, в общем-то, не верят в своих богов, саддукеи слабо верят в Бога Невидимого. Если римские и греческие жрецы и совершают какие-то обряды, то только потому, что такова тысячелетняя традиция, обряды эти освящены временем и верой далёких предков; олимпийская религия — вера в Зевса, Афину, Юпитера, Юнону и других греческих богов — была знаком национальной идентичности греков, названные боги — символами; то же было и у римлян. Примерно так же подходят к своей религии саддукеи. Для них Бог Невидимый — тоже символ, и не больше. Да, они облачаются в храме в священнические одежды, совершают какие-то обряды, жертвоприношения, но это всего лишь дань традиции, потому что так делали их деды, прадеды, прапрадеды в течение тысячелетия; это лишь выражение их национального самосознания. В душе саддукеи исповедуют, вероятно, эпикуреизм, но не как философию, а скорее как образ жизни. Это люди образованные, начитанные, культурные, любящие роскошь, комфорт, уют, хорошие стихи и хорошую прозу. Они, в общем-то, не верят ни во что и поэтому почти всегда пребывают в состоянии скепсиса, уныния: всё в мире тленно, преходяще, неинтересно, не совсем подлинно, относительно, говорят они.

Понтий Пилат — типичный носитель подобных воззрений среди римлян. Когда он слышит, что стоящий перед ним Иисус что-то говорит об истине, он восклицает: «А что такое истина?» Для Пилата истины нет, истина — это иллюзия, дым, у каждого своя истина, свой взгляд на жизнь, считает он, и каждый уйдёт в небытие, причём очень скоро… «Станем есть и пить, ибо завтра умрём!» — воскликнет другой эпикуреец, поэт, которого цитирует апостол Павел (1 Кор 15:32). «И скажу Душе моей, — говорит евангельский богач, — покойся, ешь, пей, веселись» (Лк 12:19). Ede, bibe, lude -post mortem nulla voluptas (лат.) — «Ешь, пей и веселись, после смерти наслаждений не бывает». Будем пользоваться каждым моментом жизни сегодня, потому что неизвестно, что будет завтра. Мы все умрём, мы все уйдём в небытие и всё, что есть в нашей жизни, оставим здесь. А потому сегодня нужно пользоваться жизнью сполна. Такова логика этих людей. Такими мотивами пронизана римская поэзия того времени, в том числе стихи одного из лучших поэтов всех времён и народов — Горация. Эти же мотивы встречаются и у других римских поэтов того времени — Проперция, Тибулла, Лукреция.

Эти же ноты можно найти и в Священном Писании. В книге Премудростей Соломона приведена большая цитата из неизвестной оды, а затем — критика и оды, и приведённого высказывания. Но сама по себе цитата очень интересна как памятник словесного творчества саддукейской элиты — тех самых саддукеев, которые иногда приходят к Иисусу, чтобы задать Ему какой-нибудь каверзный вопрос. «…Коротка и прискорбна наша жизнь, — говорит неизвестный поэт, — и нет человеку спасения от смерти, и не знают, чтобы кто освободил из ада. Случайно мы рождены, и после будем как небывшие: дыхание в ноздрях наших — дым, и слово — искра в движении нашего сердца. Когда она угаснет, тело обратится в прах, и дух рассеется, как жидкий воздух; и имя наше забудется со временем, и никто не вспомнит о делах наших; и жизнь наша пройдёт, как след облака, и рассеется, как туман, разогнанный лучами солнца и отягчённый теплотою его. Ибо жизнь наша — прохождение тени, и нет нам возврата от смерти: ибо положена печать, и никто не возвращается. Будем же наслаждаться настоящими благами и спешить пользоваться миром, как юностью; преисполнимся дорогим вином и благовониями, и да не пройдёт мимо нас весенний цвет жизни; увенчаемся цветами роз прежде, нежели они увяли; никто из нас не лишай себя участия в нашем наслаждении; везде оставим следы веселья, ибо это наша доля и наш жребий» (Прем 2:1-9).

Саддукеи насквозь пронизаны духом античной культуры своего времени. В Библии можно найти почти дословные повторения отдельных стихов античных авторов. Например, в знаменитой оде Горация «К Постуму» (2:14) есть такие стихи: «Возьмёт наследник вина, хранимые за ста замками, на пол расплещет он цикубских гроздей сок, какого даже понтифики не пивали». И в книге Екклесиаста есть похожий стих о наследнике: «…кто знает: мудрый ли будет он или глупый? А он будет распоряжаться всем трудом моим, которым я трудился и которым показал себя мудрым под солнцем…» (Еккл 2:18-19).

Таков мир саддукеев, людей образованных, интеллектуальных, обладающих безупречным вкусом, прекрасно знающих и греческую и римскую литературу. В Библии они видят поэзию, а религия для них — символ национальной идентичности. И вот такие люди приходят к Иисусу и говорят: «Было семь братьев: первый взял жену и, умирая, не оставил детей. Взял её второй, и умер, и он не оставил детей; так же и третий. Брали её за себя семеро, и не оставили детей. После всех умерла и жена. Итак, в воскресении, когда воскреснут, которого из них будет она женою? Ибо семеро имели её женою» (Мк 12:20-23). Саддукеям этот вопрос кажется забавным и смешным. Вот Ты веришь в воскресение мёртвых. А чьей она будет женой, когда мёртвые воскреснут? В этом вопросе — вся логика этих умных, образованных, тонких, насмешливых, ни во что не верящих, во всём разочаровавшихся людей. Итак, саддукеи — это одна группа собеседников, совопросников Спасителя, с которыми, в общем-то, Он почти не спорит.

Другая группа — это люди, с которыми Он, напротив, постоянно дискутирует. Фарисеи, или перушим, что на иврите означает «отделённые». Их было примерно шесть тысяч. Фарисеи как бы отделили себя от народа, от обычных, простых, не знающих Закона и живущих не по заповедям людей. Они подчёркивали эту свою отделённость: вот мы — настоящие верующие, а остальные — это всякая дрянь, которая ни во что не верит и ничего не знает.

Фарисеи, в отличие от саддукеев, — не священнического происхождения. Это простые люди, очень часто мелкие ремесленники — сапожники, портные и т. п. Но они независимо от своего социального положения обладают большим религиозным и моральным авторитетом. Складывается интересная ситуация: духовное лицо, в пышном одеянии совершающее церемонию в храме, такого авторитета не имеет, на него смотрят как на представителя чисто официальной религиозности, с ним никто не советуется.. А сельский сапожник, плохо одетый, почти нищий, никакого положения в обществе не занимающий, чтим как главный хранитель Закона и Правды Божьей. Фарисеи постоянно подчёркивают, как важно знать и изучать Закон; тот, кто не знает Закона, не может спастись. Они верят в воскресение мёртвых, в рай и ад, верят в Бога, Который контролирует нашу жизнь. Но вся вера их подчиняется образу жизни, необходимости выполнять предписания Закона во всей их полноте. В этом смысл их жизни. Мы помним, как фарисеи приходят в ярость от того, что Иисус «нарушает субботу»…

Интересно, что не только в Евангелии, но даже в Талмуде о фарисеях говорится с иронией. Например, сказано, что среди фарисеев есть так называемые оцарапанные — те, которые, выходя на улицу, зажмуривают глаза, чтобы не соблазниться видом женщины, и поэтому, естественно, натыкаются на дома, деревья, людей. Есть такие, которых Талмуд называет горбатыми, — это те, которые при ходьбе не отрывают ног от земли, чтобы показать, до какой степени они смиренны… О благочестии фарисеев можно сказать, что оно мертво и состоит лишь из буквального выполнения требований Закона. Вместе с тем это по-своему очень достойные люди. Иисус постоянно общается с фарисеями, ходит к ним в гости. Например, мы видим Иисуса в доме у Симона-фарисея (Лк 7), Он приходит на обед к другому фарисею (Лк 11). Именно фарисеи предупреждают Иисуса, что Ирод хочет Его убить (Лк 13).Никодим, который ночью приходит к Иисусу для беседы (Ин 3), — тоже фарисей. Но Иисус всё же восклицает: «Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие» (Лк 12:1). Однако лицемерие в данном случае — не совсем то, что мы сегодня понимаем под этим словом. Иисус говорит всего лишь о внешнем выражении религиозности, о наружном благочестии.

В год рождения Иисуса скончался Гиллель, один из замечательных учителей Закона, мудрый книжник. Он был человек учёный, но при этом кроткий, скромный и бедный. Иудеи говорят, что именно Гиллель будет обвинителем всех бедняков на небесном суде. Когда человек скажет, что он не изучал Писание, потому что был беден и не мог купить книги, то ему ответят: «Но Гиллель был беднее тебя»… Гиллель говорил примерно следующее: «Что неприятно тебе, того не делай ближнему. И это — главное в Торе. Всё остальное — только комментарии». Разве не напоминает это нам «золотое правило Иисуса» (Мф 7:12)? Гиллель был против аскетизма и в то же время — против чревоугодия. Он — человек «срединного пути». Как рассказывается в одном из талмудических трактатов, в юности Гиллель днём работал, а ночью изучал Тору. Это очень напоминает греческого стоика Клеанта, о котором рассказывает Плутарх: тот, правда, наоборот, ночью работал у какого-то богатого человека — поливал огород, молол муку, пёк лепёшки, — чтобы рано утром их продать и посвятить день занятиям в школе стоика Зенона. Гиллель и Клеант — один в Палестине, другой в Греции — как бы молочные братья.

Вскоре после Иисуса жил равви Акиба, благочестивый раввин и мученик, который говорил: «Самое большое предписание в Законе — любовь к ближнему». Значит, раввины «вписываются» в евангельскую проповедь. Если бы Иисус встретился с кем-то из их учеников, они бы наверняка нашли общий язык. Книжник, для которого наибольшая заповедь в Законе — «Возлюби Господа Бога твоего и возлюби ближнего твоего, как самого себя», наверное, как раз из этого круга и происходит. Это значит, что люди, близкие по духу Гиллелю или Акибе, есть и среди окружающих Иисуса образованных иудеев.

Среди современников Иисуса были и представители кумранской общины, или ессеи. Вероятно, слово «ессеи» произошло от хасидим — «благочестивые». О них рассказывают греческие и римские писатели, например, Плиний Старший. Ессеи жили обособленно в Иудейской пустыне над Мёртвым морем (было их не более двухсот человек) и составляли замкнутую общину, что-то вроде средневекового монастыря, изучали Священное Писание и называли себя яхад, что означает «вместе», а также эв оним — «нищие», «смиренные». Но именно так называли себя и первые христиане! Кумраниты называли себя ещё петаим, т. е. «дурачки», «глупцы», «глупые, как дети». Но именно к таким обращался Спаситель в Нагорной проповеди и не только в ней. Иногда эти люди называли себя даже «Новым Заветом».

В кумранской общине совершаются ритуальные омовения, и, как подчёркивает один из кумранских документов, «если такое омовение не сопровождается у человека раскаянием, то пусть он лучше не вступает в воду, ибо не очистится от зла». Такое омовение очень похоже на таинство крещения. Есть ряд черт, роднящих Евангелие с кумранскими документами. Скажем, кумраниты отрицательно относятся к богатству и, говоря о богатстве как о чём-то плохом, употребляют слово маммона — то самое слово, которое мы знаем из Евангелия.

Среди членов кумранской общины распространяются документы, связанные с жизнью человека, которого мы знаем по прозвищу Морэ Ха-Седек, т. е. учитель справедливости. Он, действительно, чем-то напоминает Спасителя. Когда кумранские документы появились в Европе и в журналах стали печататься первые сведения об этих находках, многие стали говорить: вот из чего родилось Евангелие, вот материал, на основании которого впоследствии было составлено жизнеописание Иисуса Христа. Не было Иисуса, а был Морэ Ха-Седек, учитель справедливости, который потом, в сознании следующего поколения, превратился в Иисуса из Назарета…

Когда были открыты кумранские документы, среди возликовавших по этому поводу был Дюпон-Соммер, бывший священник, снявший сутану, чтобы стать профессором атеизма в Сорбонне и писать о том, что Иисуса никогда не было, а был Морэ Ха-Седек. Одну из его книг прочитал неизвестный нам по имени француз, плывший, кажется, из Александрии в Марсель. Прогуливаясь по палубе парохода и увидев священника в чёрном пиджаке и с белым воротничком, он подошёл к нему и сказал: «Вы знаете, отец, что вашего Иисуса никогда не было, а был другой человек, историю которого потом переделали и состряпали Евангелие?» Но патер, к которому подошёл наш герой, оказался не просто священником. Это был отец Карминьяк, именно тот, кто установил дату крестной смерти Иисуса по солнечному календарю — 7 апреля 30-го года. Так получилось, что со своим насмешливым вопросом самоуверенный турист обратился не просто к священнику, а к самому блестящему специалисту в области кумрановедения. Отец Карминьяк любил повторять, что кумранские находки указывают как раз на подлинность Евангелия и что на их фоне стала ещё более очевидной уникальность евангельской проповеди. Об этом он и сказал своему насмешливому собеседнику, а в его лице — всем «совопросникам» нашего века.

Что касается Морэ Ха-Седека, т. е. учителя справедливости, то увидеть в нём прообраз Иисуса мог только человек, никогда не открывавший Талмуда. Потому что в этой книге буквально на каждой странице присутствуют такие учителя. Один из них — Гиллель, о котором я уже упоминал, другой — Бен Доса, раввин из Галилеи. Бен Доса — очень добрый, но нищий человек. Его жена по субботам, вечером, когда все готовят еду, кладёт в печь мокрую головню и поджигает её, чтобы дым валил, — тогда люди подумают, что и она что-то готовит. Головня дымится, чтобы создать видимость благополучия в их доме, но сам Бен Доса не смущается своей нищеты, а как-то очень добродушно и по-настоящему свято разъясняет Закон и учение пророков своим современникам. Словом, фигура такого учителя типична для своего времени. Народная религиозность противопоставляет служителям Иерусалимского храма, одетым в пышные священнические одежды, но не могущим ничего сказать своим современникам, такого учителя, собирает вокруг себя учеников, толкует Писание и учит, как жить сообразно требованиям, исходящим от Бога. Так что если мы даже просто полистаем талмудические трактаты или книги о Талмуде, то сразу поймём, что ничего уникального в таком человеке, как кумранский учитель справедливости, не было. Таких было много. И действительно, Иисус на этом фоне выглядит как один из них.

Однако что представляет собой кумранская община? Вот, например, отношение к калекам. В кумранском документе говорится: слепые, калеки, глухие — никто из них не может вступить в общину. А кто окружает Иисуса? Слепые, калеки, глухие, немые и т. д. Что говорит Иисус? «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают и хромые ходят, прокажённые очищаются и глухие слышат…» (Мф 11:4-5).

Здесь обнаруживается бездна между кумранской общиной и общиной учеников Иисуса. Иисус в Нагорной проповеди говорит: «Любите врагов ваших» (Мф 5:44). А что проповедует кумранская доктрина? Ненависть к посторонним, причём и Спаситель, и кумраниты зовут своих учеников к одному и тому же — быть совершенными. У евангелиста Иоанна сказано: «Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот ещё во тьме; кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и нет в нём соблазна; а кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме…» (1 Ин 2:9-11).

«Свет и тьма» — слова, часто встречающиеся и в кумранских текстах. Но кумранская община построена на недоверии, ненависти к посторонним и необщении с ними. Мы отделились от всех, ушли в горы, спрятались в пустыне, люди нам не нужны. Они погрязли в грехах, живут в падшем мире, мы к ним не имеем никакого отношения. Такова позиция кумранитов. Ничего похожего на позицию первой Церкви и Церкви вообще. Вот что сказано в дамасском документе о субботе: «Если у кого из вас осёл или вол упадёт в колодец или в яму, пусть никто не вытаскивает его оттуда в субботу. Пусть в субботу никто не оказывает помощи при родах скотине».

Откроем Евангелие от Луки. Господь говорит: «Если у кого из вас осёл или вол упадёт в колодец, не тотчас ли вытащит его й в субботу?» (Лк 14:5).

Тот же самый образ — осёл или вол, упавшие в колодец в субботу. И опять — при внешней схожести — внутренняя бездна между кумранским миром и миром Церкви Христа. Действительно, община кумранитов часто использует те же слова и образы, что и первая Церковь, но от Церкви она резко отличается по существу. Таковы ессеи.

Ещё одна группа современников Иисуса — кинжальщики-зилоты, или, по-арамейски, каннана. Из их числа был, вероятно, апостол Симон Канонит, или Симон-зилот. Из них, возможно, происходил и Иуда. Это люди, для которых религия стала социальной доктриной, национально-освободительной идеологией. Это — мессианизм с оружием в руках. Они, конечно, ждут Мессию, Который придёт и освободит их. Но пока Он не пришёл, считают они, мы сами можем Его заменить — с оружием в руках (поэтому римляне и называли их сикарии — кинжальщики). Зилоты сражаются против римлян, которые господствуют в Палестине. Священное Писание (в частности, Деяния Апостолов, главы 5-я и 21-я) упоминает по крайней мере о трёх выходцах из этой среды. Один из них — Иуда Галилеянин, который проповедовал приближение конца света, но был схвачен и казнён. Другой — Февда, человек, выведший толпу своих сторонников к Иордану в надежде, что воды перед ними расступятся и они перейдут реку посуху. Но и его арестовали и казнили. Третий — безымянный иудей из Египта, собравший людей в пустыне, чтобы подняться с ними на Елеонскую гору. Он полагал, что по его слову стены Иерусалима упадут, его сторонники войдут в город и победят римлян. Зилоты воспринимают религию как движение за национальное освобождение иудеев, своей земли. Но некоторые из Них уходят к Иисусу и становятся Его учениками, а после воскресения Христова — христианами.

Таково было окружение Спасителя в годы Его проповеди. Саддукеи оставили от религии один только ритуал. Они живут, как греки, читают всё, что читают греки. Для них Библия — что-то вроде гомеровских поэм: древний текст, который надо читать и, главное, почитать, с которым связана их история, традиции, красота их языка, который свидетельствует о древней еврейской культуре, но из которого не вычитаешь ничего такого, что сегодня может перевернуть жизнь Они, конечно, любят эти древние рукописи, берегут их, но относятся к ним как к чему-то музейному. Саддукеи — современники Иисуса; но и среди нас очень много таких саддукеев тех, кто относится к православной культуре, к Священному Писанию, особенно к славянской Библии как к свидетельству о древности и исключительности нашей культуры, о её красоте — но не больше. Некоторые, особенно филологи, знают славянский язык и Писание, церковное искусство, в частности, иконопись, но всё их знание подёрнуто какой-то особенной грустью: всё это в прошлом, всё это — не для сегодняшнего дня. Мы можем только изучать этот древний материал, трепетно прикасаясь к нему, чтобы потом уйти в наши малогабаритные квартиры, включить телевизор или видеомагнитофон и, попивая чай, кофе, коньяк или ликёр, грустить над какой-нибудь кассетой или романом. Вот это — типично саддукейская психология.

Другое дело — фарисеи, они буквально следуют Закону, изучают его, посвящая этому всё своё время, и больше всего боятся, как бы не нарушить этот Закон. При этом они не отделяют заповедей важных от второстепенных. Для них важно всё, каждая мелочь кажется самой важной. Фарисеи с презрением относятся к безграмотным людям, считая их невеждами, которые ничего не знают и поэтому, конечно, не спасутся. Фарисеев среди нас тоже много — тех, кто цепляется за буквальное толкование святоотеческих текстов, для кого дорога каждая буква святоотеческого предания, кто посвящает всю свою жизнь не доброделанию, а тому, чтобы не согрешить. Потому что всё, что мы можем сделать, ведёт ко греху. Это чисто фарисейская психология. Нечто подобное исповедуют и кумраниты. Но если фарисеи всё-таки живут среди людей, хотя и называют себя «отделёнными», то кумраниты, действительно, отделили себя от всех остальных и, чтобы не общаться с безбожниками, ушли в горы. Тех, в ком кумраниты видят себе подобных, очень мало, в основной массе людей они видят безбожников, от которых надо быть как можно дальше, общение с которыми ничего, кроме зла и греха, привнести в их жизнь не может.

Главное, наверное, что отличает христиан от фарисеев, заключается в том, что для фарисея религия — бремя, иго, а для последователей Иисуса — освобождение. «И познаете истину, — говорит Спаситель, — и истина сделает вас свободными» (Ин 8:52). «Где Дух Господень, там свобода», — восклицает апостол Павел (2 Кор 3:17). Ничего этого нет у фарисеев. В их мёртвом благочестии религия — следование Закону, всегда тяжкий труд, бремя.

С другой стороны, когда читаешь о фарисеях, то думаешь, что и мы, наверное, пошли бы за ними, если бы не пришёл Иисус. Из талмудического трактата «Пирке авод» («Поучения старцев») видно, какие это были благочестивые люди. Да, если бы не Христос, мы бы, наверное, были на их стороне, захотели бы быть их учениками. Но приходит Христос — и предлагает что-то особенное, выходящее за рамки привычных представлений о действительности. Вероятно, в том и заключается феномен христианства, что оно не укладывается в рамки той или иной эпохи — оно выводит нас из обычного круга представлений своего времени и потому всегда ново. Оно всегда — вызов. Пройдёт два века, и Ириней Лионский, святой епископ города Лиона, скажет: «У нашей веры есть одна черта — novitas — новизна, она всегда нова, она всегда — вызов».

Те, кто обожествляет церковно-славянский язык, тоже из фарисеев. Да, мы любим славянский язык, но понимаем, что он труден и становится иной раз непреодолимым препятствием для тех, кто только начинает приобщаться к Церкви. Славянский язык доступен лишь узкому кругу специалистов. Язык — это только форма, а для тех из нас, кто пошёл бы за фарисеями, в церковно-славянском языке как бы заключена сама сущность православия.

Все современники Иисуса: не только саддукеи, жизнелюбивые и печальные одновременно, но и благочестивые фарисеи, и учёные-книжники, и кумраниты со своей жёсткой дисциплиной, — все они очень далеки от мистицизма, а Иисус мистик. Для Иисуса главное — сердце. Не внешняя форма религиозности, а внутреннее единение человека с Богом. Для Иисуса главное в том, чтобы мы каждое мгновение ощущали Бога, Его присутствие в нашей жизни. В Евангелии есть слово, которого нет ни у саддукеев, ни у фарисеев, ни в кумранских документах, ни у сикариев. Это слово — «вера».

«Имейте веру Божию, — говорит Спаситель, — ибо поистине говорю вам, если кто скажет горе — поднимись и повернись в море, и не усомнится в сердце своём, и поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет» (Мк 11:23).

«Верую, Господи! — восклицает отец больного мальчика, — помоги моему неверию» (Мк 9:24). Мы помним о вере хананеянки, о вере слепорождённого, мы помним, что буквально на каждой странице Евангелия Спаситель говорит о вере. Вера — это как раз то, чего нет у Его современников. Для них религия — учение, доктрина, способ воспринимать мир. Они все смотрят на религию как бы немного со стороны, как мы смотрим на учебник алгебры или геометрии, даже если и очень любим эту науку. А христианская религия — это сама жизнь. Это не доктрина, не система взглядов, не теория, не учение. Этим и отличается христианство.

Однажды меня пригласили в научное общество медиков. Я читал там лекцию, а заведующая кафедрой, человек учёный и верующий по-настоящему, оказалась иудейкой. Она, прослушав мою лекцию, сказала: «Теперь я поняла, чем мы отличаемся от вас, наша религия — это школа, это учение. Маленького мальчика берут и сажают за стол изучать Писание. А у вас всё построено на интуиции, на чувстве, на сердце». Я говорю: «А как же Исайя? Он говорит: "Этот народ чтит Меня устами, а сердце его далеко от Меня". Почему у Исайи, Иеремии, Иезекииля, у любого другого пророка всё время повторяется слово "сердце"?» Она отвечает: «Да, это у пророков, а у нас главное — учиться». Главное — учиться. Вот в чём отличие иудейского ума от христианского. Иудаизм — это религия ума, религия школы, не случайно на языке идиш синагога так и называется — шул — школа, от немецкого die Schule — школа. Это место, где Писание изучают из года в год, с пяти лет и до седых волос. А христианство — религия личной встречи с Богом, встречи, которая не связана с уровнем богословского образования того, кто оказывается участником этой встречи. Все раввины в истории иудаизма — люди учёные. И Талмуд всегда подчёркивает именно это качество — учёность. А преподобный Серафим — он совсем другой. Такого человека в иудаизме быть не могло. И святого Франциска в иудаизме быть не могло, потому что их делает неповторимыми не учёность, а нечто другое — их живая душа, вера.

Очень важно, что Благая Весть, Евангелие, — это не закрытая или, как мы говорим теперь, эзотерическая система. Евангелие открыто не только грамотным, но и безграмотным, оно открыто не только своим, но и чужим. Более того, Евангелие обращено, наверное, прежде всего к чужим, а то, что проповедуют фарисеи, — это строго замкнутая система. В Ветхом Завете, в книге Левит, Господь говорит: «Будьте святы, ибо Я свят» (Лев 11:44). Фарисеи толкуют слово кадеш («святой») так: это значит «будьте отделены, как Я отделён». Святость, с точки зрения фарисея, заключается в отделённости. О том же, в сущности, говорят и кумраниты, которые подчёркивают, как свидетельствует Иосиф Флавий, что задача их общины — не скрывать ничего друг от друга, но не сообщать ничего из своего учения другим, даже если к этому тебя будут принуждать под страхом смерти. Учение, которое проповедует кумранская община, исключает проповедь, миссионерскую деятельность. А в христианстве главное — это керигма (проповедь).

Апостолы расходятся по всему миру и несут Благую Весть самым разным народам. Они расходятся по миру, унося в памяти или в заплечной сумке текст Евангелия, чтобы переводить его на другие языки. На какие только языки не было переведено Священное Писание в течение первых трёх веков истории Церкви!

За каждым богослужением, за каждой Литургией мы поминаем первоучителей славянских, святых Кирилла и Мефодия. Они перевели Евангелие на язык славян, у которых в то время не было не только литературы, но и письменности. Несложно было перевести Евангелие на латинский язык, потому что ко времени проповеди Спасителя это был язык культуры и литературы. Можно было перевести Евангелие на санскрит, потому что это опять-таки язык литературный, на египетский, на другие языки образованных народов того времени. Труднее было перевести Слово Божие на готский язык, как это сделал Вульфила, поскольку этот язык не имел развитой литературы. Но сложнее всего было сделать перевод на славянский язык, ибо на Руси в то время вообще литературы не было. Здесь жили «дикари» славяне, чей язык и начали изучать два солунских грека, чтобы перевести для них Евангелие. Кирилл и Мефодий, как позже и их последователи, занимавшиеся переводами Евангелия для малочисленных народов, столкнулись с огромными трудностями. Как, например, перевести слово «верблюд», если в славянском языке этого слова нет? Верблюды никогда не жили на территории Словакии, Украины, Чехии, Польши, на Балканах. Как же быть? И тогда они взяли из готской Библии слово ибальдус, которое восходит к греческому элефас или латинскому элефантус («слон»)… Просветители блестяще преодолевали трудности, встречавшиеся им на каждом шагу. Поражает смелость, с какой они передают сложные понятия, о которых Спаситель говорит в Писании.

Распространение веры — это главное в христианстве. Этого нет ни у саддукеев, ни у фарисеев, ни тем более у замкнутых в своей общине кумранитов, ни у других современников Иисуса. Благая Весть открыта всем.

Есть ещё черта, резко отличающая проповедь Спасителя от учений Его современников. Для иудаизма и для любой языческой религии характерно понятие ритуальной чистоты, ритуальных запретов (например, на ту или иную пищу, на интимные отношения и т. д.), ритуального осквернения (например, прикосновение к умершим). Почему в притче о добром самарянине священник и левит не подошли к несчастному, который валялся в канаве около дороги? Совсем не потому, что они были эгоистичными, просто они думали, что человек умер, и боялись оскверниться, прикоснувшись к мёртвому.

Иисус отменяет все законы о ритуальной чистоте. Он говорит о том, что оскверняют нас только ложь, обман, то, что исходит из нас, а не то, что входит в нас. Иисус подходит к прокажённому и касается его. Нам, людям конца XX века, непонятен потрясающий драматизм этой сцены. Но Его современники, оказавшиеся тому свидетелями, испытали даже не шок — это было что-то гораздо более сильное, чем шок… Иисус касается прокажённого — и в этом вся евангельская проповедь. Ритуальные запреты отменяются, ритуальной нечистоты больше не существует. Есть только внутренняя нечистота, нечистота сердца, которая гораздо страшнее, чем осквернение физическое, чем, в частности, осквернение от прикосновения к прокажённому.

Происходит полный переворот в религии. Главным становится не выполнение Закона (при том, что Закон не отменяется), а вера. Главным оказывается поклонение Богу не согласно ритуалу, а в Духе и Истине.

Для саддукеев ритуал — это и есть религия. Для благочестивых фарисеев, кумранитов и др., которые, в общем, чувствуют Бога, понимают, что надо жить по заповедям, знают Священное Писание во много раз лучше, чем любой современный библеист, — для них всё равно ритуал — нечто очень важное. Спаситель зовёт нас поклоняться Богу не согласно ритуалу, а в Духе и Истине. И потому с первых веков Церковь не требует от своих чад следования единому ритуалу, а включает в себя самые разные ритуалы. Есть византийский обряд, который используется у нас на Руси, есть армянский, малабарский, сирийский, римский, миланский, массорабский, коптский, эфиопский и другие. Одна вера «вмещается» в более чем десяток разных ритуалов.

Одна суть вливается в разные сосуды, и так — с первого века истории Церкви. Значит, это — второстепенное. Первое — вера. Второе — поклонение Богу в Духе и Истине, а не согласно ритуалу. Третье — открытость, на которой основана христианская Церковь. Четвёртое — это личность христианина. Нельзя быть христианином по убеждению, христианином можно быть только по вере. Можно прекрасно разбираться в Священном Писании и не быть христианином. Я знаю, например, очень уважаемого учёного, блестящего знатока Священного Писания, в высшей степени квалифицированного переводчика Ветхого Завета — и при этом не христианина. Это возможно. Для нас же главное — не знания о Боге, а наша личная вера, та открытость сердца Богу, Христу, та живая, личная, глубокая внутренняя связь, без которой нельзя быть христианином.

Есть ещё одна деталь в Евангелии, которая по-настоящему потрясает. О ком говорит Спаситель в Писании? Об овцах. О птицах, которые продаются за ассарий, не сеют, не жнут и не собирают в житницы, укрываются в ветвях горчичного дерева. О курице, которая собирает птенцов к себе под крылья. Об овце, ушедшей в горы и потерявшейся. О полевых лилиях. О детях, которые играют на каком-то органчике, пляшут и поют то весёлые, то печальные песни. О женщине, которая кладёт закваску или ищет потерянную в тёмной хижине монетку… Из мира древних рукописей, из мира Закона, установлений и запретов, из мира мнений, точек зрения, положений, различных канонов и т. д. Иисус зовёт нас в тот мир, который нас окружает, в тот реальный мир, который наполнен пением птиц, запахом цветов, детскими играми, звоном монет и светом солнца. В Первом Послании апостол Иоанн говорит.- «Не любите мира, ни того, что в мире. Кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире — это похоть плоти, похоть очей и гордость житейская» (1 Ин 2:15-16). О чём здесь говорится? Дело в том, что мир (в Евангелии это слово космос) как раз и означает то, что мы теперь определяем как общество; мир законов, запретов, установлении, мнений, точек зрения, того, о чём написано в разных книгах по юриспруденции, логике, истории, философии и т. д. Живите в мире реальном, а не в мире, вычитанном из книги, живите в мире, наполненном пением птиц и запахом полевых цветов, а не в мире, который вы сами построили из своих умозаключений. Это очень важный и часто забываемый нами момент евангельской проповеди. Спасительность христианства в этом и заключается, а мы об этом забываем. И в этой связи очень важно вспомнить о той евангельской притче, где рассказывается, как Господь, формально нарушая Закон, исцеляет в субботу женщину, которая в скорченном виде прожила восемнадцать лет. Начальник синагоги негодует на то, что Иисус исцелил больную в субботу. «Есть шесть дней, в которые надо делать; в те дни и приходите исцеляться, а не в день субботний», — наставляет он страждущих. Начальник синагоги не отрицает того, что Иисус может исцелить, но требует не нарушать при этом Закона. А Спаситель ему говорит: «Не отвязывает ли каждый из нас вола своего или осла от яслей в субботу и не ведёт ли поить?» (Лк 13:11-15). Он обращается к опыту реальной жизни. Именно в этой устремлённости к реальной жизни и заключается отличие христианства от любой другой религии, от того, что говорили и чему учили современники Спасителя.


Помощь   Правила   О сайте   Платные услуги   Реклама   Поиск
...