Зимняя тема

Георгий Петрович Чистяков

Подписчики: 2
Георгий Петрович Чистяков > Статьи > Римские заметки. 2003.

Гёте в Риме


Не помню, где точно это было, в Таллинне или в Тарту. В начале 70–х гг. я увидел в книжном магазине «Римские элегии» Гете, изданные в виде изящной тетради, воспроизводящей рукопись поэта. Ту самую, что он привез из Рима в Веймар в 1788 году. Почему-то я не купил эту книжку (кажется, просто у меня не было денег), а потом грустил и только несколько лет назад на железнодорожном вокзале во Франкфурте мне попались «Римские элегии» в другом, хотя тоже симпатичном, издании. Тогда в книжном магазине в Эстонии я успел запомнить только один стих, в котором поэт говорит о том, как обнимает и ласкает он свою возлюбленную: Sehe mit fьhlendem Aug, fьhle mit sehender Hand – «Вижу чувствующим глазом и чувствую видящей рукой». Он любит глазами – как Секст Проперций. Это я понял сразу. Qui videt is peccat: qui te non viderit, ergo non cupiet – «Тот, кто увидел, погиб: лишь тот, кто не видел, тобою не увлёчется…»

Так писал Проперций, обращаясь к своей подруге Кинфии или, вернее, Гостии, которую он воспел под именем Кинфии или Цинтии. «Тот, кто увидел, погиб», глаза или, как говорит Гёте, «чувствующие глаза» – вот, что играет главную роль, когда ты любишь. Поэтому во время свидания необходима лампа, и именно ее зажечь, как можно скорее, требует от мальчика–слуги Гёте в другой элегии… Но лампа всегда присутствует и в стихах у Проперция, поэта, который жил где-то на склоне Эсквилина в той части Рима, где теперь находится церковь Санта Мариа Маджоре. Но если глаза чувствуют, то рука видит. Этот парадоксальный тезис Гете сумел сформулировать в одной строке. Да, он читал, и не просто читал, но с огромным увлечением читал Проперция и собственно благодаря ему начал свои элегии. У Гёте тот же темперамент, он так же горяч, неистов и парадоксален, так же нетерпелив и по–своему раздражителен.

В самом деле, только он с Проперцием могут потребовать от солнца, чтобы оно посветило еще совсем не много на высокие фасады, церкви, колонны и обелиски и убиралось за море. Чтобы его возлюбленная смогла бы добежать под покровом темноты до его дома на via del Corso поблизости от Piazza di Spagna, где наш Гоголь любил посидеть в английской чайной за чашкою дымящегося чая. Имя своей подруги – Фаустина – Гете упоминает только один раз. Имя это или псевдоним, мы не знаем. Скорее, псевдоним, потому что все четыре римские поэта–элегика (Корнелий Галл, Тибулл, Проперций и Овидий) называли своих возлюбленных ложными именами – nomine non vero, как сказал однажды Овидий.

Гете приезжает в Рим, в город руин и развалин, и сразу обращается к его камням. Saget, Steine, mir an – «Камни, заговорите со мною». Дворцы, улицы, церкви, колонны и обелиски, почему вы молчите? Ja, es ist alles beseelt или «здесь все воодушевлено», – восклицает поэт, но почему-то молчит. Причина этого молчания совсем не та, экзистенциальная, о которой писал печальный Шатобриан, когда изображал Рим как «огромное кладбище веков»; она заключается в том, что ни в одном еще окошке Гете не увидел пока того «прелестного создания» (das holde Geschoft), которое зажгло бы и ободрило сердце путешественника. А ночи в Риме светлее, чем дни на Севере.

Конечно же это создание очень быстро находится. «Не сожалей, дорогая, – говорит ей поэт, – что мне отдалась ты так скоро». Неужели ты думаешь, что Венера долго раздумывала, когда увидела прекрасного Анхиза (между прочим, по Вергилию, одного из праотцев римского народа), или что сомневалась Рея Сильвия, когда к ней приблизился Марс. О последней истории Гете тоже вспоминает не случайно. Рея Сильвия – мать близнецов Ромула и Рема, основателей Города, которых вскормило молоко Капитолийской волчицы. «Волчицы с пастью кровавой»… как говорится у Гумилева. Velabro, место, на которое указывается, что именно здесь нашла она малышей, тоже неподалеку. Вот уже пятнадцать с лишним веков там находятся церкви San Giorgio in Velabro и Santa Maria in Cosmedin. В Риме всё, вся история – рядом.

Поэт ужасно не любит собак, их лай его, вечно занятого работой, страшно раздражает, но одного пса он почти обожает – это собака его соседа на Corso, лай которой поздним вечером возвещает о приближении Фаустины, когда тайно крадется к своему возлюбленному. Всякий раз, восклицает Гете, когда этот пес залает, «я вспоминаю, как ждал и как дождался ее»… Поэт все время повторяет, что в Риме его не оставляет радость. O wie fuhl ich in Rom mich so froh! – «Каким радостным чувствую я себя в Риме». Классическая земля вдохновляет его, не только поэта, но и художника; перелистывая страницы трудов древних авторов, он все время чувствует «новое наслаждение» – neue Genu?.

Он наблюдет за тем, как возвращаются после работы домой усталые жнецы, вспоминает античные мифы, а однажды отправляется на виноградник к своей подруге. Тут, однако, его ждет разочарование: по винограднику, как-то смешно кривляясь, разгуливает дядюшка Фаустины, и поэтому поэт исчезает: «Он отпугнул, что крадет плод и племянницу враз…» «Ах, почему ты сегодня, любимый, не был на винье?» – спрашивает его подружка. Сцена комическая: «дядюшка» оказывается простым пугалом, а кривлялся он, потому что оно раскачивалось на ветру. Свидание сорвалось, однако ж поэт утешает своего читателя, рассказывая, что все ночи напролет он занимается со своей возлюбленной любовью, но «мы не целуемся только, ведем и серьезные речи»… Фаустина – не просто подружка, это настоящий друг…

Еще одно ключевое слово «Римских элегий» – glucklich (счастливый, а вернее, «я счастлив»). Разрешите мне, жители Рима, восклицает поэт, разрешите мне это счастье (das Gluck), а ты, моя песня, расскажи, наконец, «о прекрасной тайне одной счастливой пары» –



Eines glucklichen Paars

schones s Geheimnis zuletzt.



Именно этим аккордом заканчиваются «Римские элегии». «Счастливая пара и ее прекрасная тайна» – вот главная тема книги.

Гете, особенно по меркам XVIII века, уже немолод – ему 38 лет, он – человек с положением, его изображают на портретах, и эти портреты раскупаются. И вдруг такая выходка: адресованный всем без исключения рассказ не о любовных утехах, а именно о счастье, что он переживает с девушкой, которую он попросту взял на содержание. С девушкой, что теперь может ездить в карете и ходить в оперу, потому что ей платит богатый немец (но если бы он рассказал о девушке благородного происхождения (а возможно, все было именно так), скандал был бы еще больше. На дворе XVIII век, и компрометировать девушек из хорошего общества не дозволяется.

«Римские элегии». Что это, шутка, что-то вроде провокации (при Августе Овидия за такие стихи навсегда выслали из Рима на Север, а Гёте в Веймаре остается вторым человеком после герцога), пощёчина общественному мнению или, быть может, просто филологический опыт. И этого исключать тоже нельзя, потому что книжка эта полна скрытых цитат, аллюзий, намёков и реминисценций не только из Проперция, у отрывочных текстов которого (как и у Гёте в «Римских элегиях») нет никогда ни начала, ни конца. Есть здесь и аллюзии на отшлифованные стихи грустного Альбия Тибулла и на элегии всегда красноречивого Овидия.

Это своего рода блестящий (в лучшем смысле этого слова!) и драгоценный сплав из всего того, что было в римской элегии эпохи Августа… Сплав? Что-то вроде постмодернистской игры?

Не знаю. Но могу сказать одно: читать эту книжечку упоительно – аромат счастья действительно разлит на её страницах. Счастья безоблачного, южного, римского, настоящего, полного. Все действующие лица в этих стихах давно уже умерли, а что касается Фаустины, нельзя утверждать даже то, что она вообще существовала, не забудьте, что faustus по–латыни это «счастливый», значит, Фаустина – просто «счастливица», «та, что переживает счастье».

В начале 2–й книги своих Amores Овидий говорит, что читатель в его стихах непременно узнает «собственной страсти черты». И изумленный (miratus) воскликнет, quo… ab indice doctus composuit casus iste poetа meos «узнав, от какого доносчика, пересказал этот (с некоторым оттенком презрения) поэт всё, что происходит со мной». Стихи становятся зеркалом, в котором каждый узнаёт, а кто-то и с горечью не узнаёт самого себя.

Но это не просто зеркало. «Римские элегии» как магнит притягивают к себе читателя. Овидий, если быть честным, слишком риторичен, у Гете этого нет – здесь каждое слово живо, каждое слово на месте, хотя поэт, кажется, не прикладывал к этому никаких усилий, и каждое слово здесь на вес золота. И это при том, что, приехав в Рим, Гете считал себя скорее не поэтом, а художником. Это Анжелика Кауфманн убедила его, что живопись для него не главное. Каждое слово здесь стоит иных целых романов. Это – поэзия. Будете в Риме, не забудьте навестить Гёте в его квартире на via Corso, 18…



Нужно позвонить в звонок, и вам непременно откроют. Постучите в дверь на третьем этаже и за ней обнаружите комнаты с видом на внутренний дворик, весь заросший южными растениями, и выставку каких-нибудь чудных пейзажей. Самого господина советника дома вы, увы, не застанете. Он где-нибудь в Caffe Greco пьёт кофе и пишет стихи Фaycтинe…


Помощь   Правила   О сайте   Платные услуги   Реклама   Поиск
...